История болезни в духе ХХ века. И это не просто история болезни. Она собирает и другие истории болезней. Читаешь, находишь что-то от Кафки, что-то от Камю, что-то от Сартра, то есть целая энциклопедия историй болезней, которую нам предоставила литература ХХ века. Вот, что мы можем взять и разобраться во всем этом. Наверное, у этого произведения есть свои секреты. Попробуем их вскрыть.
Идея у нас не в том, чтобы компетентно высказаться, хотя при желании, пожалуйста, не возбраняется, а в том, чтобы был эмоциональный отклик, очень важно понять, причем это даже в экспериментальном плане важно понять: произведение мимо проскочило, зацепило что-то, вызвало ли эмоциональный отклик? Вообще: связано ли чтение с эмоциональной сферой?
У меня далеко не всегда, например. Я не читаю для себя давно, я читаю с расчетом, что что-то буду с этим делать. Мне нужно, чтобы произведение было очень мне сродни – тогда я включаюсь.
Если оно мне не сродни – тогда я читаю его с точки зрения профессиональной.
Например, это произведение мне совершенно не сродни. Оно меня эмоционально нисколько не задевает. Я читаю его глухо. Я читаю его только филологическими глазами. А толстенный роман про Тома Джонса (Филдинга), ХVIII век, я читаю с восторгом и откликаюсь на него, потому что это «моё». Он помогает мне жить и открывает новые горизонты. Я не очень люблю ХХ век – такой, знаете, «зубодробительный». Я отдаю должное и понимаю - зачем это нужно, поэтому эмоционально эту вещь пережить я могу только с вами. А когда читаю – нет. Я, скорей, в обсуждении могу эмоционально его пережить. Поэтому, вы мне необходимы для этого.
Современность нуждается в своих писателях, которые чувствуют пульс именно этого времени. Классики всего нам не расскажут.
Любой текст связан с расширением опыта и картины мира. Когда читаешь эту вещь, понимаешь, что находишься на самой линии фронта современной культуры. Собственно, рубежом чего является конец ХХ начало ХХI века? Веком психологии, самой бурно развивающейся области знаний и чувствования. Люди ежедневно занимаются психологической рефлексией, они думают о себе как психологи, употребляют термины. И Зюскинд чувствует этот нерв, как писатель постмодерна. Он сочинил психологическую сагу, как «Парфюмер» и, главное, сплошная аномалия психологическая. Здоровье психологическое - как предмет рассмотрения не существует.
Мы входим в литературные миры, где здоровых людей просто нет. Скорей, аномалией является здоровый персонаж. В литературе ХХ века всё реже и реже. Так что это такой нерв литературный, элемент культуры, конечно. Включаю телевизори слышу сегодня, что на аукционе по продажам лидирует Люсьен Фрейд – потомок Зигмунда и художник, один из кассовых, это патологическая живопись, именно под светом хирургической лампы – выворачивает человека – это и в живописи тоже. А, собственно, история живописи ХХ века, если не брать абстракцию, а фигуративную живопись – изображение человека – это сплошные опыты над выворачиванием его наизнанку так, сяк. Взгляд изнутри через одно отверстие, через другое. Это всё эксперименты в жутко хирургическом свете изобразить в фотографическом виде. В этой культурной фазе мы находимся.
Я очень люблю высказывание Лидии Гинзбург: «Человек, переживший блокаду и описавший её, в том числе все дистрофические реакции – как человек воспринимает мир через призму дистрофии: как он поднимается с постели, ногу поднимает, руку. Не негативно. Научное письмо. Изучение себя, человека, в экстремальных условиях. Скорей, жизнеутверждающе. Человек очень крепкое существо, продолжающее жить в любых условиях, вырабатывающий позитивный смысл. Она изучает – как вырабатывается смысловой механизм человека, а не как он барахлит. И она говорит, в конце концов, в 50х годах: «всё плохое, что можно сказать о человеке – уже сказано. Всё новое будет повтором и неинтересно уже. А теперь скажите: ради чего стоит жить?». Новый заказ возникает. Заказ времени: скажите, ради чего стоит жить? И мне это очень нравится, я солидарен. Как дальше? И нам это сегодня предстоит выяснить – обличительная часть есть (не сатирически, а в том смысле, что выворачивается наизнанку стыдный, скрытый от других мир, в том числе и твой), а есть ли там?
В целом, я (хоть эта вещь не моя) с отрадным чувством прочел, эта вещь серьезная. Это серьезное литературное произведение. И признак серьезного литературного произведения – это некие проблемные зоны,тайны, которые в нем возникают. Эта вещь богатая на смыслы. И многое не открывается сразу и первое, что я должен сказать на затравку, что это маленький человек и успокоится на этом – нам нельзя. Это не тот маленький человек, которому надо сочувствовать или не сочувствовать, это не тот тест для читателя. Тест «Сочувствуешь маленькому человеку?» - тест, который проводит русская литература: «А ты брата видишь в нём христианского? Возлюбишь, как ближнего своего?» Нет! Это не то! Причастен неким тайнам этот человек, этот текст Зюскинда не просто психологический, не просто гуманистический, а он ещё и магический. Литература ХХ и следующего веков претендует на магию ещё. Он открывает некоторые загадки, претендует. Первое: отношения героя с государством, системой – вот это очень важный – первый вопрос.
Во всех откликах не было системы, не было профессии его. Это может, действительно, уйти от глаз. Вы сделали акцент на том, как он чихвостил официантов, но ведь он чихвостил официантов, находясь в неподвижности, страдая от того, что потерял возможность комфортно переживать эту неподвижность, потерял свой дар. Первое, что мы должны понять, что он виртуоз своего дела, что он блестящий профессионал. Его профессионализм заключается в том, что он принимает определенную позу и выдерживает её в течение нескольких часов. Это очень хорошо показано, что это дар дан ему, таких людей очень мало, он обличает не только официантов, но и тех, кто принимает неправильные позы – из охранников. Приняв неправильную позу, он начинает чихвостить не только официантов, он вообще видит в другом свете. И он видит это в свете правды, конечно, некоторой. Официантов он чихвостит не просто так. Он видит реальность. Он вскрывает ее, и мы,вслед за ним, должны вскрыть – в чем смысл его профессии? в чем ее тайна, если хотите? Он охранник в банке.
В чем загадка профессии? Сказать, что она бессмысленна – не так просто. «Наблюдатель?» Он наблюдатель в катастрофический день. Вы предложили образ сфинкса, образ сфинкса смещает ситуацию. И вы сказали о бездействии. То есть, нулевая функциональность. И она особенно значима, на самом деле. Это не просто значит, что вот он бесполезен. Нет! Он в своей нулевой функциональности почему-то оказывается полезным и знает это. И его полезность заключается в том, чтобы принять определенную позу, а другую не принимать.И он знает, что это его миссия – позу принять. Эта линия по которой можно тайну увидеть, подсказка – это не его личная тайна, поэтому он и сфинкс. Сфинкс не свои тайны хранит.
В чем он сфинкс? Мы знаем, что в античной мифологии сфинкс загадывает загадки. Сфинкс из египетской античности на границе с греческой культурой. Чудовище, загадывающее загадки. В чем знак его особенный? И он это знает и об этом рассуждает в этот катастрофический день. И дальше от этой загадки идут цепочки разных следствий. Рушится и рвется после этого.
Участник: он символ стабильности. Невозможно пройти сквозь этот ритуал, эти несколько шагов.
МИ: Таинственность создает невозможность. Буферная подушка между реальностью. И в тоже время магия – не пройдёт. А все люди настолько обездвижены ритуалом – никто не сделает попытки, обезличенность, волшебство кроется. Некий договор. Он ничего не делает, стоя неподвижно, угрозы не представляет. Он находится в ключевой зоне общества, самый главный человек оказывается – тот, кто хранит тайну. А тайна в том, что - нет смысла. Общество не имеет основания. Все держится на соплях, на абсурдном ритуале - вот эта тайна. Он хранит вот какую тайну: общество – очень хрупкий механизм. А всем кажется, что оно нерушимо, а оно на договоре, на соплях, на вулкане стоит, а всем кажется, что это вечное, фундаментально. А это не так. Никто не садится на стоянке в позу мыслителя и не испражняется, только один это делает - изгой. А все могли бы! А почему не делают? Страх. Магический запрет. Он тот, кто хранит общество от катастрофы своим стоянием, он внушает иллюзию, он мастер иллюзии. Что делает общество – оно внушает иллюзию. Это его главная функция. Иллюзия того, что ты платишь налоги, а мы охраняем тебя, иллюзия того, что мы регулируем, иллюзия стабильности. Иллюзия того, что официанты тебя обслужат словно рабы. Иллюзия – словно плотина. Как напор воды, если плотина рухнула, прорывается вода истины – то всё рушит и губит, топит на самом деле. Иллюзия – плотина, а вода – это правда, что смысла во всём этом нет. А он тот хранитель, жрец, сфинкс, позволяющий системе стоять. И он главный здесь. Главный винтик – чем незаметней, тем главней. Потому что все так и совершается, мы догадываемся, что все общество живет в системе абсурда. Что общество дает ему взамен? Ощущение неизменности? Сколько лет он прожил в комнате, тоже ведь иллюзорно. Оно дает ему также плотину! От чего? От него самого. Защиту. Он защищает общество от абсурдной истины, что оно хрупко, уязвимо и не имеет смысла. А общество дает ему взамен защиту от него самого. А он нуждается в защите.
Следующая тайна: дело в том, что он совсем необычный человек. Дело не в том, что психопат. У него совершенно особенная чувствительность - фантастическая, гениальная. Больше всего разнузданная чувствительность дает о себе знать в эпизоде со швеёй – объемное зрение, видит её во всех деталях, периферическим зрением. Понятно, что патология в этом зрении, он видит себя в центре некоторого скандала постоянно, но надо понять, что видит так себя – он от части прав, он видит потенциальное. Человек, который на секунду выбился из общественного ритма абсурдного - он и будет в центре скандала, от него требуются огромные усилия, чтобы он скрыл это, что он уже не в русле и не то, что он это видит, и жертва, преследуемая всеми. Потенциальная. Так и может быть на самом деле. Штаны разорвались, он склеивает - будто дырку в мире, если пойдет по швам – мир рухнет, он ответственный за мир. По этому шву располагается бомж, который отринул законы этого мира, он исключение, подтверждающее правило, он пока вписывается в систему, он не впишется, когда все начнут гадить на автостоянках, все наплюют на мир штанов. Там штаны – как некая пограничная условность. С одной стороны, дырка в штанах. С другой - прилюдно оголяет и извержение. Что это такое? Это – плотина. Плотина рухнула и мир заполняется дерьмом, как понимает герой, как нечто экзистенциальное – весь мир погибнет в этом дерьме. Но мир не гибнет, стоит каким-то образом. Вот этот баланс: он стоит как сфинкс-статуя, охраняет видимость этого мира, а мир дает ему взамен ту скорлупу, в которой он может спрятаться, ту внутреннюю перегородку, за которой он может лелеять. От него самого.
Он, во-первых, чувствует. Во-вторых, знает. Знающий и чувствующий герой. Он знает истину и она ужасна. Он знает мир стихийный – он чувствует его. Вспомнили, что у него ребенок, жена уехала. Не его. Как хорошо, что она сбежала. Теперь, голубь – момент такой…внешне типично патологическая ситуация, но тут есть некий момент потенциальной истины... ведь, что такое мир, если он на соплях держится? Вот малое смещение и всё рухнет. Это ощущение балансировки мира, у него очень четко, он поэтому и закрылся. Потому что чувствует, что балансировка очень зыбкая. Ведь дать волю его чувствительности: он видит всё укрупненным, он видит каждое малое событие, разложенным на множество элементов. Как можно стоять, когда ты всё видишь в истинном свете. Любая истина ужасна. Крайние точки это голубь который гадит. Тема дерьма ключевая. Другая точка – его сон, в нем рушится весь мир, снится ему (он ведь решился на самоубийство – в отеле), еду он воспринимает аналитически, нет обобщенного удовольствие. Двойник парфюмера, гений ощущений. Только тот дал волю своей гениальности, а этот забил в катакомбы своей личности, стал скучнейшим обывателем. Двойной ритуал – на службе, требуемый обществом. И такой же ритуал у него в личной жизни – сделав четвертый шаг, разбудит демонов (Камю «Посторонний» - человек может спастись от абсурдной истины автоматизмом, от абсурдности мира. Человек – система автоматических реакций). Если сделает четвертый шаг – сорвет его плотину. У Кафки дневниковые записи: у него был сбит автоматизм, поэтому он это описал. Та сороконожка, которая задумалась, как она ходит - и разучилась ходить. Голубь - это сбой его ежедневного ритуала – та мелочь, которая может все порушить.
Последний вопрос: а что случилось в итоге? Случилось с ним что-то или нет? После приснившейся катастрофы – первое – он не убил себя. Он передумал. Его гениальная чувствительность дала обратный ход: почему она должна быть гибелью и катастрофой? Почему не радость и любовь? Почему отмена условностей, это испражнение в публичном месте – угрожающее всему, почему не хождение по лужам и в этом радость бытия, мочить ноги в луже – это же момент высшего счастья – это посещает его. Эта стадия. Эта не загадка. Это высшее счастье. Он испытал несколько кульминационных моментов: дискомфорта и ужаса, когда потерял равновесие и стоит, второй –когда почувствовал на себе глаза всего мира – в магазине и не случайно, магазин (как у Уэльбека «мир – как супермаркет») это то место, где на тебя могут смотреть все и раздевать тебя, просвечивать. Он уже выслушал слова портнихи как приговор, он уже испытал этот ужас коммуникации, когда он за каждым словом уборщицы подразумевает подвох, готов ее убить, потерял простой разговор. Мы понимаем, что это абсолютно будничная ситуация. Мы все время ждем, что сейчас будет катастрофа, но ничего не происходит – директор не заметил, уборщица убрала, он пережил несколько катастроф и несколько моментов наивысшего счастья. А финал – что произошло? У нас есть два версии: что он пережил катарсис и преображение и изменится или не изменится?
У на есть четыре варианта концовки: 1. С ним произошло преображение и он теперь другой человек; 2. Всё вернулось на круги своя, он тот же человек, что и был; 3. Все вернулось на круги своя, но он пережил целую жизнь за целый день и эта жизнь столь исполнена смысла, и концовка исполнена смысла - даже если вернется на круги своя; 4. Всё вернется на круги своя, всё обесценено, та победа, которую он одержал - преодолел катастрофы, самоубийство. Прошел босиком по лужам, как феникс восстал из пепла - это тоже обесценено в свете дурной бесконечности, пустого повторения прежнего опыта.
Что мы выбираем? Третий, когда он пережил все это: всё вернется на круги своя и не может не вернуться – нет для этого условий. Для этого нужно, чтобы весь мир изменился, это значит, что он пребывал в плену иллюзий, а это не так. Он знал эту правду. Но ему на секунду открылась другая сторона бытия и в этом есть смысл и жизнь его обрела смысл. Он пережил тот катастрофический и опыт воскресения души, которые иные люди не переживают вовсе и он самоценен – независимо от того, что это продолжалось не долго. И может быть еще – в глубине его души появилось новое знание – опыт радости, свободы, гармонии с миром. Он больше не будет в радости, свободе, гармонии – потому что эти секунды они не могут быть постоянными, это может быть только один прорыв, но опыт этот не уйдёт вовсе. Отныне это не тот опыт потери, катастрофы и абсурдной истины, а ещё радости свободы – это в нем останется. В снятом, забытом виде. В спящем режиме. Другая сторона правды мира, которую он открыл.