Разбор рассказа Гомэна Гари "Подделка"
Сокращенная версия (полная версия в группе ВК Юкенлив).
Давайте рассказ этот разберем. Он очень четкий, очень короткий. Такой, как пружина. Сюжет развивается динамично. Он идет к новеллистическому перевороту. К тому, что случается что-то неожиданное в новелле, должно случаться что-то неожиданное. По этимологии этого слова новелла – это новое и неожиданное. И прямо по законам новеллы происходит переворот. И все сюжетные линии так или иначе сходится в одну точку к этому перевороту. Это очень четкое построение. Как по правилам. Вот он идеально написал новеллу, потому что есть все элементы.
Есть психологическая характеристика. Причем психологическая характеристика всех персонажей. Все даны с психологическим портретом. Не только С и Борита, но и сама красавица-жена, и ее отец, и мать. У всех есть свой портрет. Это раз.
Дальше. Четко очерчена ситуация. Собственно говоря, весь рассказ состоит из, ну, по-хорошему, двух сцен. Есть сцена разговора двух магнатов и есть сцена за столом. И последующая сцена один на один.
Вот, все, две сцены. И между ними ретроспекции, флэшбеки, каким был итальянский магнат, каким был С, какой путь они прошли. И об этом сказано очень вскользь, с намеками, но мы понимаем. И при этом все эти элементы, они скрепляются, связываются фиксацией внутренних порывов.
Вот он сидит и думает. Все время дается его психический портрет, все время дается его состояние, все время дается его противоречие. И в конце концов, психологический портрет, портреты всех персонажей, углубление в психологию «С». Сюжетные движения, интрига сама, все сходится в одной точке и дает новеллистический прорыв, итог. Назовем это новеллистическим катарсисом.
Все четко продуманно и сделано. Где здесь подвох и загадка и так далее? Давайте обратимся к вопросу. В сущности, первый же вопрос, который Ксения отправила, Что такое подделка? В чем суть подделки? В ней нет автора, какова природа подделки? Я бы этот вопрос слегка переформулировал, ближе к анализу.
Почему, первая сцена и перед нами С так настаивает на не подтверждении подделки, фальшивого статуса Ван Гога.
Участник: Из-за стремления к правде или уважения к художнику, или все же исходя из тщеславия?
Михаил Игоревич: Тщеславие или стремление к правде? Что такое подделка и каков смысл подделки? Почему герой так настаивает на признании неподлинности Ван Гога? Вот вопрос.
И смотрите, явно в своей четкости, в такой новеллистической ясности и ритме определенном, смысловом, Ромен Гари дает нам представление о нескольких уровнях смысла в этом поступке.
В том, что в неловкой ситуации герой жестко поступил и размазывал здесь своего оппонента. И не только не согласился с ним, не только не стал ему потакать, а уже приготовил заключение эксперта. И это письмо С отдал в прессу. То есть в этом поединке он хотел одержать победу за явным преимуществом и одержал. Вот это победа за явным преимуществом. Это поступок. Это настойчивость. Почему? Итак, первый уровень. Первый уровень - Тщеславие.
Когда вы говорите «тщеславия» или «стремление к правде», вы, мне кажется, некорректно ставите вопрос. Разумеется, не или-или, а и-и. Тщеславие есть в С, более того, это больное тщеславие.
Значит, надо сказать не просто о тщеславии, а о характере тщеславия. Оно бывает разным. Вот я, например, тут на футболе в раздевалке выдал афоризм про себя. Я сказал, значит, не имея сил и энергии на большое тщеславие, я обхожусь мелким, сказал я. Понимаете, тщеславие бывает разным. И совершенно разного характера. О тщеславии большой разговор. Сказав «тщеславие», мы еще ничего не сказали. Есть оно у него? Конечно, есть. Но оно у него не мелкое. Мелкое Тщеславие ему неизвестно и не нужно. Он, например, нисколько не в восторге от того, что он унизил у этого Баретту. И он даже и не хочет этого совсем. И даже ему это неприятно, что он добился этого. Он не хочет каждого встречного топтать, понимаете, чтобы потешить свое тщеславие. Его тщеславие полностью лишено того, что мы так хорошо знаем в нашем русском контексте – самодурства. То есть вот этого чистого упоения своим статусом и властью. Вот этого нет у него совершенно.
Его тщеславие в другом. И оно не такое здоровое, как у иных тщеславных людей. Ну, например, у его визави, этого неаполитанского, у него явно более здоровое тщеславие, более прямое, ясное. Он просто хочет, если не первую позицию, на нее он даже не претендует, он хочет просто иметь большую позицию, серьезную. Он хочет какой-то славы, репутации. Он хочет взять очередной рубеж. Деньги у него есть уже, и в бизнесе он не хочет самоутверждаться. Его задача идти дальше. И здоровое тщеславие вот этого Барреты определяется чем? Тем, что он должен еще завоевывать позиции. У него еще нет репутации великого коллекционера. И у него нет абсолютного вкуса. У него нет таланта коллекционера. А мы знаем на примере нашего Морозова, что такое коллекционер. Что коллекционеры тоже бывают ординарные, а бывают гении.
Есть коллекционеры, которые не менее важны, чем художники. Это поприще очень трудное, потому что надо делать ставки, делать выборы, понимаете, иметь и вкус, и чутье. Это трудная вещь. И Баррета делает свои шаги, здесь ставки сделает, и он волнуется, очень волнуется за результат. Его волнует уже не деньги, не прибыль, не положение в бизнесе непосредственном. Его волнует именно это его направление. Потому что именно здесь он реализуется. Там уже все схвачено. Там он завершил гештальт, что называется. Теперь ему нужно брать новый рубеж. И он очень, очень по этому поводу переживает.
Вот это самолюбие человека, который поставил перед собой цель, и вполне уверен, что он ее достигнет, и хочет побед, побед и еще раз побед. Поэтому реакции у него очень типовые. Он умоляет, намекает, едва ли не унижается, просит не давать ходу отрицательному вердикту. Он готов пожертвовать самолюбием своим, только чтобы добиться цели. Когда ему отказывают определенно, он злится и угрожает. Понятно? Реакция на раздражение, на какое-то уязвленное самолюбие. Естественная реакция человека, привыкшего властвовать и побеждать. Как спортсмен реагирует на поражение. Так он реагирует. Но дальше он, как человек бизнеса, то есть стратегический человек, затевает месть. Если он сказал, что он ударит, как его учили бить на улицах Неаполя, то есть он умеет наносить удар. Он с ним как с партнером говорил, как с коллегой, как с уважаемым человеком. Хорошо, ты хочешь по-плохому, я буду по-плохому. Я умею, говорит он.
У него это тщеславие, которое итальянского типа и даже южно-итальянского, как мы понимаем. Вот это Неаполь, это место еще и криминальных авторитетов, семейных кланов, кандидатов мафиозных. Ну, одним словом, око за око, зуб за зуб.
Именно тот бизнес-тип, который взращен на улицах. Где надо уметь постоять за себя, и если тебе нанесли какое-то оскорбление, ответить вдвойне, асимметрично. Вот так он действует. Это все может быть некрасиво, но это совершенно здоровое, естественное самолюбие, тщеславие.
Вот так скажу я. Определенное. Типаж очень понятный. Другое дело С.
Почему он отказал? Тщеславие? Да, конечно. Но тщеславие его другого рода. Оно абсолютно максималистское. Не такое обыкновенное тщеславие спортсмена и борца, как у итальянца. Нет, у него тщеславие абсолютное. То есть он должен быть непререкаемым авторитетом.
Его вердикт должен быть божественным. Он должен быть равен судьбе. Вот это такое тщеславие у него. Огромное. Огромное. Непомерное как бы. Но оно у него не является, это тщеславие не является у него, не захватывает все сферы его бытия. Оно не является его доминантом, вовсе нет.
Это тщеславие не в бизнесе, не в, не знаю, не в политике реализуется. Только в коллекционировании. Почему? Понимаете, его тщеславие… максималистское, божественное тщеславие связано только с божественным вопросом.
У него тщеславие достигает максимума и абсолютно, именно в вопросах абсолюта, а абсолютом для него является искусство. Только искусство. Не бизнес. В бизнесе все относительно. В жизни все относительно. В политике все относительно. В искусстве все должно быть абсолютным. Поэтому его тщеславие неразрывно связано с его стремлением к абсолюту. Не просто к правде и уважению к художнику. Это какие-то средние величины. Мало ли кто не любит правды. Кто любит правду. Мало ли кто уважает художника.
У него серьезней ставки. Почему? Тогда вопрос о тщеславии переходит к вопросу о таком уважении к искусству и правде. Стремлении к правде. Почему он так стремится к этому? Почему он раздумывает и все-таки выбирает трудный путь, понимаете? Он наносит удар человеку, который не меньше его фактически, то есть, значительному и опасному.
С, конечно, никого не боится, и все же. Почему? Почему он идет на это? Почему он его зарыл в этом вопросе, уничтожил? Он этой победы, победы самой, ради тщеславия не хочет. Нет, он хочет утвердить правду. Он хочет истину, чтобы истина была. Вот. Зачем она ему? А почему такое стремление к правде?
И я сказал, что она неразрывно связана с его тщеславием. И в чем оно? Смотрите, дело в том, и нам намекают, что все дело в его биографии. В том, что он начинал бедняком в Смирне. Смотрите, у них с этим итальянцем разные биографии. Они похожи, но разные. Итальянец был уличным. Занимался уличным бизнесом.
То есть он был тем молодым человеком в начале, который начинает завоевывать себе место в жизни с криминалом, с криминальной системой. Ну, криминал, он не конкретно мафия, не об этом речь. Важно другое.
Баритта поднаторел в уличных разборках, понимаете? Он бандит, боец. И он намекает, что я вспомню это. Я вспомню свое бандитское, бойцовское прошлое. А биография С, она сложнее. Там намеки даются очень-очень интересные. Он унижался много. Он испытал на себе какие-то превратности, да, в том числе его самолюбие. Его самолюбие, ну, как-то было под ударом, на самом деле. Он очень в низкой позиции был. И самое интересное, там сказано, кто он по национальности? Мы не знаем, кто он. Это загадка.
Для Ромена Гари, для которого национальность много значила, сами понимаете, это умолчание любопытно. Так вот, для этого итальянца все размечено, все ясно.
Вот есть победа, есть поражение, есть договор, есть сделка, есть четкие параметры жизни. Все размечено. А для С нет.
Для С нет. Для С есть некая предпосылка. Заметили, какая? Он находится в разладе с жизнью. Понимаете? Он находится в неком конфликте. Он ей не доверяет жизни. Вообще, понимаете? Его опыт, это опыт мерзкий, грязный. Это очень тяжелый опыт разочарования в мире и в себе. Он находится, вот тут мы понимаем, в чем дело, в конфликте с миром. В конфликте. Он мир не любит, он ему не доверяет. И поэтому он ищет ту зону в мире, которая будет полностью противопоставлена всему его отрицательному опыту. Она будет абсолютно вне положенной его отрицательному житейскому опыту.
Это будет пространство трансценденции. Он должен трансцендировать в другое пространство. Как бы уйти в другую страну. Такой страной, в которой все лежит на своих местах, где все истина некая, где нет этих мерзких, отвратительных законов социального бытия, это искусство. И он держится этого мира богов. Я говорил, что у него установка быть богом. У него божественный суд.
Он непреложный, понимаете, он не может идти на компромиссы. Тщеславие, да, но особого рода. В этих делах я себе присваиваю право суда, понимаете, суда. И за этим судом есть и тщеславие, и ответственность.
Вы спрашиваете, ответственность или тщеславия? Я говорю, и то, и другое, разумеется. Сама ответственность есть тщеславие, и тщеславие есть ответственность. Я приведу вам пример, скажем, милейший человек какой-нибудь, очень добрый, милый, очень терпимый. Но вдруг выясняется, что он не терпит, не переваривает халтуры и какое-то наплевательское отношение, скажем, к науке. И он в быту очень терпим, на все смотрит сквозь пальцы. Но когда он видит, скажем, что кто-то хочет в науке протащить что-то, или плагиат, или халтуру, или просто переливание из пустого порожнее, он вдруг становится очень жестким. Понимаете, он говорит, нет, не утвержу, не поставлю, завалю и так далее, и так далее.
Это что, это принципиальность или тщеславие? И мы видим, что принципиальность от тщеславия отделить очень трудно, на самом деле, едва ли возможно. Потому что его тщеславие заключается не в том, чтобы всегда и везде чувствовать себя в верхней позиции. Его тщеславие заключается в том, что у меня есть зоны, где я руководствуюсь абсолютными правилами, я беру на себя абсолютную ответственность, и в этой зоне я беру на себя право судить, и в этом мое тщеславие. Я буду судить.
Он же не просто морщится или кряхтит, он говорит «нет». Он судья. Он судьбами человеческими управляет здесь.
Что здесь? Тщеславие или принципиальность? Для него тщеславие переходит в принципиальность, и принципиальность в тщеславие, потому что есть третье. Что-то неравное ни тому, ни другому, ни тщеславию, ни принципиальности и стремлении к правде, есть третье. Третье – это экзистенциальное. Понимаете? Экзистенциальное.
А что такое здесь экзистенциальное? Я могу жить только… В условиях, что у меня есть зона правды. Что у меня есть зона, неподверженная человеческой мерзости. Есть высокое и прекрасное. Есть абсолютный смысл.
Его ставка на абсолютный смысл – это прямой результат травмированности. Разрыва с жизнью, недоверия. И полной смысловой катастрофы, понимаете, потому что он поднялся вверх не просто так, он поднялся вверх, поправ все, отказавшись, потеряв душу.
Он потерял душу, вот ту обычную кухонную повседневную душу, которую мы так мало ценим, так же мало ценим, как воду и воздух. Понимаете? Но лиши нас воды и воздуха, мы почувствуем. То же самое эта душа. Вот эта душа житейская, не дает никакого профита. Она не дает нам гордости и восторга, да, и любования собой. Но она есть, и это обеспечение нормальной жизни. Нормальная жизнь – это, ну, вот что-то такое.
«Выхожу на улицу, и кругом не враги». Кто-то толкнул метро, это можно улыбнуться, забавно. Вот. И рассказать, представляешь, меня в метро толкнули.
Вот. Ха-ха-ха, понимаете? А не то, что это мерзкое метро. Эта клоака, где сплошные толчки. Я это называю У меня есть своя система, вы знаете, может быть, даже альтернативная гештальту, может быть, наоборот, переплетенная с ним и находящаяся в родстве.
Это моя мифотерапия. Я уже ее продвигаю давно. Это плохой миф. Понимаете, у него очень плохой миф. Он у него патологически плохой. Вот это обратите внимание. И в этом секрет его постоянной неуверенности. Ведь все знают об этом. Все знают, что у него червоточина, что яблочко гнилое. Все знают, что он все контролирует, потому что ни в чем не уверен. Что он предусмотрителен и проницателен и безусловно очень хитер и при этом стратегически дальновиден. Почему? Потому что только такими способами, при таких условиях он может как-то сбалансировать свою подорванность смысловую. Потому что все это ему отвратительно. Ему все отвратительно и еще все зыбко.
Как бы жизнь для него это сон, дурной сон какой-то. И как бы не было все под контролем, он никогда не может с жизнью договориться и принять ее. Вот какой диагноз, понимаете? Разрыв с жизнью, которая его, видимо, поломала, нанесла ему незаживающие раны. И в порядке высшей компенсации, и в порядке бегства, если хотите, ухода, эскапизма, он открывает для себя мир разреженного воздуха, божественных ценностей, непререкаемости.
И главное, этот мир совершенно противоположен всему ему предшествующему опыту. Вот все, что у него было. Улицы Смирны, восхождение, сам бизнес, отношения с людьми. Все, все, все, все.
Вот искусство этому полностью противоположно. Это очень красиво. А он разбирается в искусстве. Он научился разбираться. Он разбирается в красках, в мазках. Понимаете? Он без всяких экспертов видит сразу подлинная картина или нет. Он сам знает, подлинная она или нет. Представляете? Эксперты ему нужны только для юридического подтверждения. Ван Гога этого сразу раскусил. То есть он высочайшего полета эксперт, а не просто коллекционер. И с чутьем особенным он дорос до такого великого статуса. Статуса, что называется, парнастских величин, до некого соседства с музами, близкого знакомства с ними. То есть он там, в империи, в безвоздушном пространстве высокого искусства находится, действительно, по праву. Он заслужил, вскарабкался. И для него это спасение. Потому что, представляете, ты можешь быть богат, успешен, все под контролем, но радости-то нет. Муть жизни-то захлестывает. И ты никак не можешь ощутить свою жизненную победу. Вот он, чтобы ощутить ее, чтобы справиться, он нашел способ, он нашел свой космос. Но этот космос для него жизненно, экзистенциально важен.
Любой подрыв это ужасно для него, поэтому он его оберегает. Поэтому ваш вопрос, есть ли тщеславие у него? Да, я причастен к космосу. Это тщеславие. Есть ли принципиальность? Да я ни за что в обиду Ван Гога не дам. Вы представляете?
Не только, кстати, собственная коллекция неприкосновенна, но и музейные коллекции, и частные коллекции, от которых обеспечены гарантии подлинности. Для него это жизненно важно, потому что это его мир. Тот мир, где он спасается от вот этого, от этой жижи, водосточной жижи этой жизни, на самом деле. Этой грязи, в которой он барахтаться принужден. И ему во что бы то ни стало, нужно как барон Мюнхгаузена вытащить себя за волосы из болота, понимаете? Болота жизни.
Он вытаскивает себя посредством истоков. И там, поскольку он не артист, а бизнесмен, и поскольку он не художественного склада человек, при этом, он вообще не художественного склада, а такого, я бы сказал, стратегического, такого стратегического плана, не художественного. Он стратег, он полководец, если хотите. Бизнесмен-полководец. Тот, кто рулит. Его склад – это рулить, поэтому спасением ему является не отрада искусства, это вторично. Он понимает в искусстве великолепно, он понимает его, но он не радуется ему. Вот в чем дело. Он не радуется его свету. Он не чувствует его отрады. Он не чувствует гуманизма искусства. Той человечности, которая исходит от искусства. Веры. У него Эль Греко. Но Эль Греко христианский художник. Мистик. Он чувствует мистические порывы Эль Греко? Нет.
Ну хорошо, пускай не смысловая формальная сторона, пускай праздник. Но есть у него праздник цвета, праздник соотношения форм, объемов? Вот всё это приключение, сказка, провал в искусство. Он проваливается в это пространство искусства. Он нет. Нет. У него остается в этом божественном мире только одно – истина, подлинность. Только это.
И он специалист по этому. Он рассматривает краски, формы, мазок с точки зрения подлинности только. Помните момент, когда с женой у него случилась эта неприятность? Что там было? Он смотрит на картину, смотрит на цвета этой картины, они кажутся ему отвратительными. Ну а как же цвета могут быть отвратительны в зависимости от того, подлинная эта картина или нет?
Она там уже и подлинная. А просто для него все стало неподлинное. А раз неподлинное, то краски ему ни к чему, понимаете? А краски же самоценны. Это может быть фальшивка, а нарисовано так, что дух захватывает, например, почему нет? Почему нет? Самое интересное, что там нет вообще области спорного авторства, например. В искусстве целое огромное направление – это картины без автора, или автор под вопросом, или искусствоведы спорят. Эти картины могут быть очень крутые, понимаете? За них борются, их любят эти картины. Но автора не знают.
Его вообще не интересует эта сфера без авторства. Его интересует только определение подлинности авторства. Поэтому он собирает только первые имена. А зачем эти первые имена? И потом коллекционеры, ну, великие коллекционеры, вроде Морозова или Костаки, они не собирали имена. Они собирали картины. Они собирали шедевры, которые они же открывали.
Ну, скажем, Морозов с его Матисом. Разумеется, Морозов пришел в восторг от этих красок. Красок! Подлинность зачем у начинающего художника? Кто будет его подделывать? Но нет, наш герой покупает проверенные только. Только имена первого ряда.
Кого он называет? Тициан, Беллини, Ван Гог, о котором он говорил, Эль Греко и Веласкес. И Рафаэль. Последний, которого он купил. Кстати, почему он купил Рафаэля? Заканчивается рассказ покупкой Рафаэля.
Вот почему он его купил? Почему именно Рафаэль?
Рафаэля на рынке нет. В этом дело все. Рафаэля практически, то есть, ведь это же не просто Рафаэль, это голубая Мадонна. То есть, правильно сказал Леша, женские портреты Рафаэля – это, ну, что называется, абсолютная ценность.
Ими никто не торгует, на аукционах их нет практически. Торговать могут как маленькая картинка какого-нибудь урбинского периода, совсем юный Рафаэль. Крафика какая-нибудь, наброски, какая-нибудь мелочевка. Он нарисовал несколько маленьких картиночек, они могут быть в частных коллекциях.
Но его шедевры с изображением Мадонн не продаются. Поэтому он компенсирует, смотрите, компенсирует свою катастрофу тем, что покупает самую невероятную, понимаете, самую вершинную именно в плане редкости и музейного, даже не музейного, у него все музейные, а первого высшего ряда. Это абсолютный высший ряд. Такие картины относятся к национальному наследию, понимаете, к национальному богатству.
И у него только один вопрос. Он в нем наравне с Музами и Аполлоном. Вопрос подлинности. Он гений в этом. Он дошел до вершин.
Потому что ему нужны основания жизни. У него их нет. Он может существовать только в божественном статусе, а как человек не может существовать. Он вместе с картиной приобщается к богам, причем не потому, что он владелец, а потому, что он владелец подлинного.
Он существует среди подлинного, он динамический по отношению к подлинным, он арбитр подлинного, он в мире рулит вопросом подлинности и неподлинности. Он решает и судит. Тщеславие, конечно, стремление к правде, конечно, но корни уходят в его эпистемологическую неуверенность, в неуверенность бытия, в разрыв с жизнью. Поэтому для него вопрос очень серьезный.
Это, значит, какое огромное отличие от итальянца, который достиг одной вершины, теперь идет к следующей чисто со спортивными целями. Он хочет Ван Гога, потому что, как какой-то другой итальянец, кстати, Наполе может стать чемпионом на этой неделе Италии по футболу, как другой итальянец хочет кубок. Понимаете, как подтверждение своих амбиций, как знак «я первый». Вот ему нужен Ван Гог как подтверждение амбиции.
Он собирает коллекцию. Это понятно. Тут другое. Это первое.
Теперь второе. Почему он женился?
Участник: Встретил лучшую тоже женщину.
Михаил Игоревич: Но это же не в той сфере, которая обычно для него существовала лучше. Понимаете? Он же. Мы ничего не знаем, какие у него вообще отношения с женским полом. И вообще не сказано ничего о сиборитстве его, о любви к удовольствиям, о потреблении. Он смотрит, как катаются на водных лыжах, развлекаются те, кто служит ему, кто является его доносчиками, его шпионами. Сам же он как бы с вершины наблюдает за ними со своей скептической улыбкой.
Участник: Там, мне кажется, важно, что он наблюдает за ними и он их как подделки людей классифицирует.
Михаил Игоревич: Конечно, конечно, он использует поддельных людей для контроля поддельного мира. И до этого они все были неподлинные. Теперь появилась одна подлинная. Он влюбился в нее как в подлинную.
Понимаете? Он увидел ее и глазами эксперта привычного сказал, да, это подлинно. И там же дело не только в ее идеальной красоте, а дело еще в удивительном соотношении красоты, скромности, робости какой-то, благодарности ему за выбор, ответного чувства, понимаете? То есть она же тянется к нему, и он видит, что это искренне. Чувство же не подделаешь, это очень сложно. Она сразу обрадовалась, она всегда испытывала удивление и робость.
Неужели меня? Неужели я? Понимаете, это же все видно. И у нее все видно на лице ее. Ее прекрасное лицо лишено холодности вот этой мраморной выставочности.
Оно зеркало ее трепетной, любящей, бесконечно удивленной души. Он увидел, наконец увидел подлинное. Он же полюбил ее настолько, что забросил свою коллекцию на полгода. Помните? Он ее выбрал потому, что, во-первых, она идеал красоты. Не красивая женщина, а идеал красоты. Абсолютный идеал. Но этот идеал еще к тому же является живым, трепетным и нравственно чистым.
То есть соотношение всех элементов под знаком подлинности. Это его поразило. Он наконец открыл в людях это. И он полюбил.
Кто полюбил так, как он может так любить. Он может любить только подлинность. И смотрите, как его здорово вычислил соперник, итальянец. Он нанес ему самое больное место – удар.
Понимаете? Ведь что такое компромат? Найти какой-то поступок, измену, какую-то гадость. А у него нет гадости, она правда подлинная. Любит ли она его? Очень любит. И действительно тянется к нему, тянется.
Она нравственно чиста? Чиста. Но итальянец, он же более здравый, понимаете, и у него нет разрыва с жизнью. Он принимает ее в такой, какая она есть. И он знает своим циническим умом, а он циник, что у людей не бывает все хорошо. Что всегда есть скелеты в шкафу, всегда есть момент в самом подлинном, момент в неподлинности. И он ищет. Он и что-то найдет обязательно.
И он находит просто, причем самое анекдотическое, сделанный нос. Ведь у нее нос был не просто какой-то другой, обыкновенный, скажем, или чуть длинненький. У нее был рубильник совершенно, у него был уродливый нос. Она была уродка, смешная.
Нос портил все. Ни волосы, ничего не спасало. И сделали нос, понимаете? Все. А главное, он настолько не ждет этого, понимаете? Он ведь много раз с этой фотографией приходит к нему. Он же человек очень проницательный и быстро соображает.
Но настолько С не ждет с этой стороны, настолько это невероятно и подрывно. Так что удар нанесен ему в самое яблочко, в самую точку. Понимаете? В самую-в самую точку. Потому что это его тайна, это его иголка Кощеева. Это его слабость, это его комплекс. Тяжелый комплекс. И он нанес ему этот удар.
И смотрите, с ним произошло вот это самое. У него взгляд изменился на нее. Он ее не видит больше. Он не может рядом находиться.
И более того, у него заражение произошло. Он картины свои не может смотреть. Все стало неподлинно вокруг, понимаете. У него крушение мира произошло.
И главное, там интересный момент борьбы. Помните, он же хотел ее ободрить, обнять, утешить. Что-то такое с ней сделать. Нет, не смог.
Он не то, что не захотел, и в нем страсти побороли, и самолюбие какое-то помешало ему это сделать. Он органически, физически не смог. Он не может с ней контактировать.
Он не может рядом находиться с ней. Это на уровне органики у него. И тогда мы понимаем, не то, что его обманули в лучших чувствах, не то, что он любил, а его обманули. И любящий может быть очень чувствительный к обману, потому что он доверяет, его доверие обманули. Но другое, мы видим по его реакции, какой для него это жизненно важный вопрос, какой для него это решающий вопрос экзистенциальный, потому что он на этом только и строит свое бытие, только на этом. И это удар по самой основе его бытия, причем такого выстроенного, спасительного он нашел баланс, он нашел способ выжить в этом ужасном мире. И по этому нанесен удар. И он органически не может с ним находиться рядом. Так, вернемся к вопросам.
Полная версия в ВК Юкенлив https://vk.com/@youcanlivegood-romen-gari-poddelka
Сокращенная версия (полная версия в группе ВК Юкенлив).
Давайте рассказ этот разберем. Он очень четкий, очень короткий. Такой, как пружина. Сюжет развивается динамично. Он идет к новеллистическому перевороту. К тому, что случается что-то неожиданное в новелле, должно случаться что-то неожиданное. По этимологии этого слова новелла – это новое и неожиданное. И прямо по законам новеллы происходит переворот. И все сюжетные линии так или иначе сходится в одну точку к этому перевороту. Это очень четкое построение. Как по правилам. Вот он идеально написал новеллу, потому что есть все элементы.
Есть психологическая характеристика. Причем психологическая характеристика всех персонажей. Все даны с психологическим портретом. Не только С и Борита, но и сама красавица-жена, и ее отец, и мать. У всех есть свой портрет. Это раз.
Дальше. Четко очерчена ситуация. Собственно говоря, весь рассказ состоит из, ну, по-хорошему, двух сцен. Есть сцена разговора двух магнатов и есть сцена за столом. И последующая сцена один на один.
Вот, все, две сцены. И между ними ретроспекции, флэшбеки, каким был итальянский магнат, каким был С, какой путь они прошли. И об этом сказано очень вскользь, с намеками, но мы понимаем. И при этом все эти элементы, они скрепляются, связываются фиксацией внутренних порывов.
Вот он сидит и думает. Все время дается его психический портрет, все время дается его состояние, все время дается его противоречие. И в конце концов, психологический портрет, портреты всех персонажей, углубление в психологию «С». Сюжетные движения, интрига сама, все сходится в одной точке и дает новеллистический прорыв, итог. Назовем это новеллистическим катарсисом.
Все четко продуманно и сделано. Где здесь подвох и загадка и так далее? Давайте обратимся к вопросу. В сущности, первый же вопрос, который Ксения отправила, Что такое подделка? В чем суть подделки? В ней нет автора, какова природа подделки? Я бы этот вопрос слегка переформулировал, ближе к анализу.
Почему, первая сцена и перед нами С так настаивает на не подтверждении подделки, фальшивого статуса Ван Гога.
Участник: Из-за стремления к правде или уважения к художнику, или все же исходя из тщеславия?
Михаил Игоревич: Тщеславие или стремление к правде? Что такое подделка и каков смысл подделки? Почему герой так настаивает на признании неподлинности Ван Гога? Вот вопрос.
И смотрите, явно в своей четкости, в такой новеллистической ясности и ритме определенном, смысловом, Ромен Гари дает нам представление о нескольких уровнях смысла в этом поступке.
В том, что в неловкой ситуации герой жестко поступил и размазывал здесь своего оппонента. И не только не согласился с ним, не только не стал ему потакать, а уже приготовил заключение эксперта. И это письмо С отдал в прессу. То есть в этом поединке он хотел одержать победу за явным преимуществом и одержал. Вот это победа за явным преимуществом. Это поступок. Это настойчивость. Почему? Итак, первый уровень. Первый уровень - Тщеславие.
Когда вы говорите «тщеславия» или «стремление к правде», вы, мне кажется, некорректно ставите вопрос. Разумеется, не или-или, а и-и. Тщеславие есть в С, более того, это больное тщеславие.
Значит, надо сказать не просто о тщеславии, а о характере тщеславия. Оно бывает разным. Вот я, например, тут на футболе в раздевалке выдал афоризм про себя. Я сказал, значит, не имея сил и энергии на большое тщеславие, я обхожусь мелким, сказал я. Понимаете, тщеславие бывает разным. И совершенно разного характера. О тщеславии большой разговор. Сказав «тщеславие», мы еще ничего не сказали. Есть оно у него? Конечно, есть. Но оно у него не мелкое. Мелкое Тщеславие ему неизвестно и не нужно. Он, например, нисколько не в восторге от того, что он унизил у этого Баретту. И он даже и не хочет этого совсем. И даже ему это неприятно, что он добился этого. Он не хочет каждого встречного топтать, понимаете, чтобы потешить свое тщеславие. Его тщеславие полностью лишено того, что мы так хорошо знаем в нашем русском контексте – самодурства. То есть вот этого чистого упоения своим статусом и властью. Вот этого нет у него совершенно.
Его тщеславие в другом. И оно не такое здоровое, как у иных тщеславных людей. Ну, например, у его визави, этого неаполитанского, у него явно более здоровое тщеславие, более прямое, ясное. Он просто хочет, если не первую позицию, на нее он даже не претендует, он хочет просто иметь большую позицию, серьезную. Он хочет какой-то славы, репутации. Он хочет взять очередной рубеж. Деньги у него есть уже, и в бизнесе он не хочет самоутверждаться. Его задача идти дальше. И здоровое тщеславие вот этого Барреты определяется чем? Тем, что он должен еще завоевывать позиции. У него еще нет репутации великого коллекционера. И у него нет абсолютного вкуса. У него нет таланта коллекционера. А мы знаем на примере нашего Морозова, что такое коллекционер. Что коллекционеры тоже бывают ординарные, а бывают гении.
Есть коллекционеры, которые не менее важны, чем художники. Это поприще очень трудное, потому что надо делать ставки, делать выборы, понимаете, иметь и вкус, и чутье. Это трудная вещь. И Баррета делает свои шаги, здесь ставки сделает, и он волнуется, очень волнуется за результат. Его волнует уже не деньги, не прибыль, не положение в бизнесе непосредственном. Его волнует именно это его направление. Потому что именно здесь он реализуется. Там уже все схвачено. Там он завершил гештальт, что называется. Теперь ему нужно брать новый рубеж. И он очень, очень по этому поводу переживает.
Вот это самолюбие человека, который поставил перед собой цель, и вполне уверен, что он ее достигнет, и хочет побед, побед и еще раз побед. Поэтому реакции у него очень типовые. Он умоляет, намекает, едва ли не унижается, просит не давать ходу отрицательному вердикту. Он готов пожертвовать самолюбием своим, только чтобы добиться цели. Когда ему отказывают определенно, он злится и угрожает. Понятно? Реакция на раздражение, на какое-то уязвленное самолюбие. Естественная реакция человека, привыкшего властвовать и побеждать. Как спортсмен реагирует на поражение. Так он реагирует. Но дальше он, как человек бизнеса, то есть стратегический человек, затевает месть. Если он сказал, что он ударит, как его учили бить на улицах Неаполя, то есть он умеет наносить удар. Он с ним как с партнером говорил, как с коллегой, как с уважаемым человеком. Хорошо, ты хочешь по-плохому, я буду по-плохому. Я умею, говорит он.
У него это тщеславие, которое итальянского типа и даже южно-итальянского, как мы понимаем. Вот это Неаполь, это место еще и криминальных авторитетов, семейных кланов, кандидатов мафиозных. Ну, одним словом, око за око, зуб за зуб.
Именно тот бизнес-тип, который взращен на улицах. Где надо уметь постоять за себя, и если тебе нанесли какое-то оскорбление, ответить вдвойне, асимметрично. Вот так он действует. Это все может быть некрасиво, но это совершенно здоровое, естественное самолюбие, тщеславие.
Вот так скажу я. Определенное. Типаж очень понятный. Другое дело С.
Почему он отказал? Тщеславие? Да, конечно. Но тщеславие его другого рода. Оно абсолютно максималистское. Не такое обыкновенное тщеславие спортсмена и борца, как у итальянца. Нет, у него тщеславие абсолютное. То есть он должен быть непререкаемым авторитетом.
Его вердикт должен быть божественным. Он должен быть равен судьбе. Вот это такое тщеславие у него. Огромное. Огромное. Непомерное как бы. Но оно у него не является, это тщеславие не является у него, не захватывает все сферы его бытия. Оно не является его доминантом, вовсе нет.
Это тщеславие не в бизнесе, не в, не знаю, не в политике реализуется. Только в коллекционировании. Почему? Понимаете, его тщеславие… максималистское, божественное тщеславие связано только с божественным вопросом.
У него тщеславие достигает максимума и абсолютно, именно в вопросах абсолюта, а абсолютом для него является искусство. Только искусство. Не бизнес. В бизнесе все относительно. В жизни все относительно. В политике все относительно. В искусстве все должно быть абсолютным. Поэтому его тщеславие неразрывно связано с его стремлением к абсолюту. Не просто к правде и уважению к художнику. Это какие-то средние величины. Мало ли кто не любит правды. Кто любит правду. Мало ли кто уважает художника.
У него серьезней ставки. Почему? Тогда вопрос о тщеславии переходит к вопросу о таком уважении к искусству и правде. Стремлении к правде. Почему он так стремится к этому? Почему он раздумывает и все-таки выбирает трудный путь, понимаете? Он наносит удар человеку, который не меньше его фактически, то есть, значительному и опасному.
С, конечно, никого не боится, и все же. Почему? Почему он идет на это? Почему он его зарыл в этом вопросе, уничтожил? Он этой победы, победы самой, ради тщеславия не хочет. Нет, он хочет утвердить правду. Он хочет истину, чтобы истина была. Вот. Зачем она ему? А почему такое стремление к правде?
И я сказал, что она неразрывно связана с его тщеславием. И в чем оно? Смотрите, дело в том, и нам намекают, что все дело в его биографии. В том, что он начинал бедняком в Смирне. Смотрите, у них с этим итальянцем разные биографии. Они похожи, но разные. Итальянец был уличным. Занимался уличным бизнесом.
То есть он был тем молодым человеком в начале, который начинает завоевывать себе место в жизни с криминалом, с криминальной системой. Ну, криминал, он не конкретно мафия, не об этом речь. Важно другое.
Баритта поднаторел в уличных разборках, понимаете? Он бандит, боец. И он намекает, что я вспомню это. Я вспомню свое бандитское, бойцовское прошлое. А биография С, она сложнее. Там намеки даются очень-очень интересные. Он унижался много. Он испытал на себе какие-то превратности, да, в том числе его самолюбие. Его самолюбие, ну, как-то было под ударом, на самом деле. Он очень в низкой позиции был. И самое интересное, там сказано, кто он по национальности? Мы не знаем, кто он. Это загадка.
Для Ромена Гари, для которого национальность много значила, сами понимаете, это умолчание любопытно. Так вот, для этого итальянца все размечено, все ясно.
Вот есть победа, есть поражение, есть договор, есть сделка, есть четкие параметры жизни. Все размечено. А для С нет.
Для С нет. Для С есть некая предпосылка. Заметили, какая? Он находится в разладе с жизнью. Понимаете? Он находится в неком конфликте. Он ей не доверяет жизни. Вообще, понимаете? Его опыт, это опыт мерзкий, грязный. Это очень тяжелый опыт разочарования в мире и в себе. Он находится, вот тут мы понимаем, в чем дело, в конфликте с миром. В конфликте. Он мир не любит, он ему не доверяет. И поэтому он ищет ту зону в мире, которая будет полностью противопоставлена всему его отрицательному опыту. Она будет абсолютно вне положенной его отрицательному житейскому опыту.
Это будет пространство трансценденции. Он должен трансцендировать в другое пространство. Как бы уйти в другую страну. Такой страной, в которой все лежит на своих местах, где все истина некая, где нет этих мерзких, отвратительных законов социального бытия, это искусство. И он держится этого мира богов. Я говорил, что у него установка быть богом. У него божественный суд.
Он непреложный, понимаете, он не может идти на компромиссы. Тщеславие, да, но особого рода. В этих делах я себе присваиваю право суда, понимаете, суда. И за этим судом есть и тщеславие, и ответственность.
Вы спрашиваете, ответственность или тщеславия? Я говорю, и то, и другое, разумеется. Сама ответственность есть тщеславие, и тщеславие есть ответственность. Я приведу вам пример, скажем, милейший человек какой-нибудь, очень добрый, милый, очень терпимый. Но вдруг выясняется, что он не терпит, не переваривает халтуры и какое-то наплевательское отношение, скажем, к науке. И он в быту очень терпим, на все смотрит сквозь пальцы. Но когда он видит, скажем, что кто-то хочет в науке протащить что-то, или плагиат, или халтуру, или просто переливание из пустого порожнее, он вдруг становится очень жестким. Понимаете, он говорит, нет, не утвержу, не поставлю, завалю и так далее, и так далее.
Это что, это принципиальность или тщеславие? И мы видим, что принципиальность от тщеславия отделить очень трудно, на самом деле, едва ли возможно. Потому что его тщеславие заключается не в том, чтобы всегда и везде чувствовать себя в верхней позиции. Его тщеславие заключается в том, что у меня есть зоны, где я руководствуюсь абсолютными правилами, я беру на себя абсолютную ответственность, и в этой зоне я беру на себя право судить, и в этом мое тщеславие. Я буду судить.
Он же не просто морщится или кряхтит, он говорит «нет». Он судья. Он судьбами человеческими управляет здесь.
Что здесь? Тщеславие или принципиальность? Для него тщеславие переходит в принципиальность, и принципиальность в тщеславие, потому что есть третье. Что-то неравное ни тому, ни другому, ни тщеславию, ни принципиальности и стремлении к правде, есть третье. Третье – это экзистенциальное. Понимаете? Экзистенциальное.
А что такое здесь экзистенциальное? Я могу жить только… В условиях, что у меня есть зона правды. Что у меня есть зона, неподверженная человеческой мерзости. Есть высокое и прекрасное. Есть абсолютный смысл.
Его ставка на абсолютный смысл – это прямой результат травмированности. Разрыва с жизнью, недоверия. И полной смысловой катастрофы, понимаете, потому что он поднялся вверх не просто так, он поднялся вверх, поправ все, отказавшись, потеряв душу.
Он потерял душу, вот ту обычную кухонную повседневную душу, которую мы так мало ценим, так же мало ценим, как воду и воздух. Понимаете? Но лиши нас воды и воздуха, мы почувствуем. То же самое эта душа. Вот эта душа житейская, не дает никакого профита. Она не дает нам гордости и восторга, да, и любования собой. Но она есть, и это обеспечение нормальной жизни. Нормальная жизнь – это, ну, вот что-то такое.
«Выхожу на улицу, и кругом не враги». Кто-то толкнул метро, это можно улыбнуться, забавно. Вот. И рассказать, представляешь, меня в метро толкнули.
Вот. Ха-ха-ха, понимаете? А не то, что это мерзкое метро. Эта клоака, где сплошные толчки. Я это называю У меня есть своя система, вы знаете, может быть, даже альтернативная гештальту, может быть, наоборот, переплетенная с ним и находящаяся в родстве.
Это моя мифотерапия. Я уже ее продвигаю давно. Это плохой миф. Понимаете, у него очень плохой миф. Он у него патологически плохой. Вот это обратите внимание. И в этом секрет его постоянной неуверенности. Ведь все знают об этом. Все знают, что у него червоточина, что яблочко гнилое. Все знают, что он все контролирует, потому что ни в чем не уверен. Что он предусмотрителен и проницателен и безусловно очень хитер и при этом стратегически дальновиден. Почему? Потому что только такими способами, при таких условиях он может как-то сбалансировать свою подорванность смысловую. Потому что все это ему отвратительно. Ему все отвратительно и еще все зыбко.
Как бы жизнь для него это сон, дурной сон какой-то. И как бы не было все под контролем, он никогда не может с жизнью договориться и принять ее. Вот какой диагноз, понимаете? Разрыв с жизнью, которая его, видимо, поломала, нанесла ему незаживающие раны. И в порядке высшей компенсации, и в порядке бегства, если хотите, ухода, эскапизма, он открывает для себя мир разреженного воздуха, божественных ценностей, непререкаемости.
И главное, этот мир совершенно противоположен всему ему предшествующему опыту. Вот все, что у него было. Улицы Смирны, восхождение, сам бизнес, отношения с людьми. Все, все, все, все.
Вот искусство этому полностью противоположно. Это очень красиво. А он разбирается в искусстве. Он научился разбираться. Он разбирается в красках, в мазках. Понимаете? Он без всяких экспертов видит сразу подлинная картина или нет. Он сам знает, подлинная она или нет. Представляете? Эксперты ему нужны только для юридического подтверждения. Ван Гога этого сразу раскусил. То есть он высочайшего полета эксперт, а не просто коллекционер. И с чутьем особенным он дорос до такого великого статуса. Статуса, что называется, парнастских величин, до некого соседства с музами, близкого знакомства с ними. То есть он там, в империи, в безвоздушном пространстве высокого искусства находится, действительно, по праву. Он заслужил, вскарабкался. И для него это спасение. Потому что, представляете, ты можешь быть богат, успешен, все под контролем, но радости-то нет. Муть жизни-то захлестывает. И ты никак не можешь ощутить свою жизненную победу. Вот он, чтобы ощутить ее, чтобы справиться, он нашел способ, он нашел свой космос. Но этот космос для него жизненно, экзистенциально важен.
Любой подрыв это ужасно для него, поэтому он его оберегает. Поэтому ваш вопрос, есть ли тщеславие у него? Да, я причастен к космосу. Это тщеславие. Есть ли принципиальность? Да я ни за что в обиду Ван Гога не дам. Вы представляете?
Не только, кстати, собственная коллекция неприкосновенна, но и музейные коллекции, и частные коллекции, от которых обеспечены гарантии подлинности. Для него это жизненно важно, потому что это его мир. Тот мир, где он спасается от вот этого, от этой жижи, водосточной жижи этой жизни, на самом деле. Этой грязи, в которой он барахтаться принужден. И ему во что бы то ни стало, нужно как барон Мюнхгаузена вытащить себя за волосы из болота, понимаете? Болота жизни.
Он вытаскивает себя посредством истоков. И там, поскольку он не артист, а бизнесмен, и поскольку он не художественного склада человек, при этом, он вообще не художественного склада, а такого, я бы сказал, стратегического, такого стратегического плана, не художественного. Он стратег, он полководец, если хотите. Бизнесмен-полководец. Тот, кто рулит. Его склад – это рулить, поэтому спасением ему является не отрада искусства, это вторично. Он понимает в искусстве великолепно, он понимает его, но он не радуется ему. Вот в чем дело. Он не радуется его свету. Он не чувствует его отрады. Он не чувствует гуманизма искусства. Той человечности, которая исходит от искусства. Веры. У него Эль Греко. Но Эль Греко христианский художник. Мистик. Он чувствует мистические порывы Эль Греко? Нет.
Ну хорошо, пускай не смысловая формальная сторона, пускай праздник. Но есть у него праздник цвета, праздник соотношения форм, объемов? Вот всё это приключение, сказка, провал в искусство. Он проваливается в это пространство искусства. Он нет. Нет. У него остается в этом божественном мире только одно – истина, подлинность. Только это.
И он специалист по этому. Он рассматривает краски, формы, мазок с точки зрения подлинности только. Помните момент, когда с женой у него случилась эта неприятность? Что там было? Он смотрит на картину, смотрит на цвета этой картины, они кажутся ему отвратительными. Ну а как же цвета могут быть отвратительны в зависимости от того, подлинная эта картина или нет?
Она там уже и подлинная. А просто для него все стало неподлинное. А раз неподлинное, то краски ему ни к чему, понимаете? А краски же самоценны. Это может быть фальшивка, а нарисовано так, что дух захватывает, например, почему нет? Почему нет? Самое интересное, что там нет вообще области спорного авторства, например. В искусстве целое огромное направление – это картины без автора, или автор под вопросом, или искусствоведы спорят. Эти картины могут быть очень крутые, понимаете? За них борются, их любят эти картины. Но автора не знают.
Его вообще не интересует эта сфера без авторства. Его интересует только определение подлинности авторства. Поэтому он собирает только первые имена. А зачем эти первые имена? И потом коллекционеры, ну, великие коллекционеры, вроде Морозова или Костаки, они не собирали имена. Они собирали картины. Они собирали шедевры, которые они же открывали.
Ну, скажем, Морозов с его Матисом. Разумеется, Морозов пришел в восторг от этих красок. Красок! Подлинность зачем у начинающего художника? Кто будет его подделывать? Но нет, наш герой покупает проверенные только. Только имена первого ряда.
Кого он называет? Тициан, Беллини, Ван Гог, о котором он говорил, Эль Греко и Веласкес. И Рафаэль. Последний, которого он купил. Кстати, почему он купил Рафаэля? Заканчивается рассказ покупкой Рафаэля.
Вот почему он его купил? Почему именно Рафаэль?
Рафаэля на рынке нет. В этом дело все. Рафаэля практически, то есть, ведь это же не просто Рафаэль, это голубая Мадонна. То есть, правильно сказал Леша, женские портреты Рафаэля – это, ну, что называется, абсолютная ценность.
Ими никто не торгует, на аукционах их нет практически. Торговать могут как маленькая картинка какого-нибудь урбинского периода, совсем юный Рафаэль. Крафика какая-нибудь, наброски, какая-нибудь мелочевка. Он нарисовал несколько маленьких картиночек, они могут быть в частных коллекциях.
Но его шедевры с изображением Мадонн не продаются. Поэтому он компенсирует, смотрите, компенсирует свою катастрофу тем, что покупает самую невероятную, понимаете, самую вершинную именно в плане редкости и музейного, даже не музейного, у него все музейные, а первого высшего ряда. Это абсолютный высший ряд. Такие картины относятся к национальному наследию, понимаете, к национальному богатству.
И у него только один вопрос. Он в нем наравне с Музами и Аполлоном. Вопрос подлинности. Он гений в этом. Он дошел до вершин.
Потому что ему нужны основания жизни. У него их нет. Он может существовать только в божественном статусе, а как человек не может существовать. Он вместе с картиной приобщается к богам, причем не потому, что он владелец, а потому, что он владелец подлинного.
Он существует среди подлинного, он динамический по отношению к подлинным, он арбитр подлинного, он в мире рулит вопросом подлинности и неподлинности. Он решает и судит. Тщеславие, конечно, стремление к правде, конечно, но корни уходят в его эпистемологическую неуверенность, в неуверенность бытия, в разрыв с жизнью. Поэтому для него вопрос очень серьезный.
Это, значит, какое огромное отличие от итальянца, который достиг одной вершины, теперь идет к следующей чисто со спортивными целями. Он хочет Ван Гога, потому что, как какой-то другой итальянец, кстати, Наполе может стать чемпионом на этой неделе Италии по футболу, как другой итальянец хочет кубок. Понимаете, как подтверждение своих амбиций, как знак «я первый». Вот ему нужен Ван Гог как подтверждение амбиции.
Он собирает коллекцию. Это понятно. Тут другое. Это первое.
Теперь второе. Почему он женился?
Участник: Встретил лучшую тоже женщину.
Михаил Игоревич: Но это же не в той сфере, которая обычно для него существовала лучше. Понимаете? Он же. Мы ничего не знаем, какие у него вообще отношения с женским полом. И вообще не сказано ничего о сиборитстве его, о любви к удовольствиям, о потреблении. Он смотрит, как катаются на водных лыжах, развлекаются те, кто служит ему, кто является его доносчиками, его шпионами. Сам же он как бы с вершины наблюдает за ними со своей скептической улыбкой.
Участник: Там, мне кажется, важно, что он наблюдает за ними и он их как подделки людей классифицирует.
Михаил Игоревич: Конечно, конечно, он использует поддельных людей для контроля поддельного мира. И до этого они все были неподлинные. Теперь появилась одна подлинная. Он влюбился в нее как в подлинную.
Понимаете? Он увидел ее и глазами эксперта привычного сказал, да, это подлинно. И там же дело не только в ее идеальной красоте, а дело еще в удивительном соотношении красоты, скромности, робости какой-то, благодарности ему за выбор, ответного чувства, понимаете? То есть она же тянется к нему, и он видит, что это искренне. Чувство же не подделаешь, это очень сложно. Она сразу обрадовалась, она всегда испытывала удивление и робость.
Неужели меня? Неужели я? Понимаете, это же все видно. И у нее все видно на лице ее. Ее прекрасное лицо лишено холодности вот этой мраморной выставочности.
Оно зеркало ее трепетной, любящей, бесконечно удивленной души. Он увидел, наконец увидел подлинное. Он же полюбил ее настолько, что забросил свою коллекцию на полгода. Помните? Он ее выбрал потому, что, во-первых, она идеал красоты. Не красивая женщина, а идеал красоты. Абсолютный идеал. Но этот идеал еще к тому же является живым, трепетным и нравственно чистым.
То есть соотношение всех элементов под знаком подлинности. Это его поразило. Он наконец открыл в людях это. И он полюбил.
Кто полюбил так, как он может так любить. Он может любить только подлинность. И смотрите, как его здорово вычислил соперник, итальянец. Он нанес ему самое больное место – удар.
Понимаете? Ведь что такое компромат? Найти какой-то поступок, измену, какую-то гадость. А у него нет гадости, она правда подлинная. Любит ли она его? Очень любит. И действительно тянется к нему, тянется.
Она нравственно чиста? Чиста. Но итальянец, он же более здравый, понимаете, и у него нет разрыва с жизнью. Он принимает ее в такой, какая она есть. И он знает своим циническим умом, а он циник, что у людей не бывает все хорошо. Что всегда есть скелеты в шкафу, всегда есть момент в самом подлинном, момент в неподлинности. И он ищет. Он и что-то найдет обязательно.
И он находит просто, причем самое анекдотическое, сделанный нос. Ведь у нее нос был не просто какой-то другой, обыкновенный, скажем, или чуть длинненький. У нее был рубильник совершенно, у него был уродливый нос. Она была уродка, смешная.
Нос портил все. Ни волосы, ничего не спасало. И сделали нос, понимаете? Все. А главное, он настолько не ждет этого, понимаете? Он ведь много раз с этой фотографией приходит к нему. Он же человек очень проницательный и быстро соображает.
Но настолько С не ждет с этой стороны, настолько это невероятно и подрывно. Так что удар нанесен ему в самое яблочко, в самую точку. Понимаете? В самую-в самую точку. Потому что это его тайна, это его иголка Кощеева. Это его слабость, это его комплекс. Тяжелый комплекс. И он нанес ему этот удар.
И смотрите, с ним произошло вот это самое. У него взгляд изменился на нее. Он ее не видит больше. Он не может рядом находиться.
И более того, у него заражение произошло. Он картины свои не может смотреть. Все стало неподлинно вокруг, понимаете. У него крушение мира произошло.
И главное, там интересный момент борьбы. Помните, он же хотел ее ободрить, обнять, утешить. Что-то такое с ней сделать. Нет, не смог.
Он не то, что не захотел, и в нем страсти побороли, и самолюбие какое-то помешало ему это сделать. Он органически, физически не смог. Он не может с ней контактировать.
Он не может рядом находиться с ней. Это на уровне органики у него. И тогда мы понимаем, не то, что его обманули в лучших чувствах, не то, что он любил, а его обманули. И любящий может быть очень чувствительный к обману, потому что он доверяет, его доверие обманули. Но другое, мы видим по его реакции, какой для него это жизненно важный вопрос, какой для него это решающий вопрос экзистенциальный, потому что он на этом только и строит свое бытие, только на этом. И это удар по самой основе его бытия, причем такого выстроенного, спасительного он нашел баланс, он нашел способ выжить в этом ужасном мире. И по этому нанесен удар. И он органически не может с ним находиться рядом. Так, вернемся к вопросам.
Полная версия в ВК Юкенлив https://vk.com/@youcanlivegood-romen-gari-poddelka
Расшифровка записи встречи ТГ Литклуб Youcanlive