Эта расшифровка встречи ведущих (Юлии, Ксении и Алексея) и участников ТГ канала “Литклуб Youcanlive” со Свердловым Михаилом Игоревичем.
Юлия: Мы начинаем нашу встречу, посвященную разбору рассказа “Ручей в серебряном кувшине” и дополнительно, как вы знаете, в последнее время мы в нашем канале рассказываем о психопатологии - это была темой нашего последнего интенсива в Институте Современной гештальт-терапии, где мы преподаем и сами не перестаем учиться. Так вот в это раз мы обсуждали пограничное расстройство и в качестве иллюстрации предложили взять этот рассказ. Сразу оговорюсь, что это не прямая иллюстрация, мы не хотим сказать, что у героини пограничное расстройство в чистом виде, нет. Но мы хотели передать вам атмосферу: остроту и хрупкость, красоту, и уязвимость, боль и полярность такого опыта. Может быть, мои коллеги еще что-то добавят…
Алексей: Да, но вообще ставить диагноз литературным героям – это крайне неблагодарная задача. Это всегда какое-то упражнение в возможном. И книги выходят типа «Диагноз литературным героем» и прочее. Всегда надо делать скидку на то, что это некое упражнение ума.
И какой-то точной клинической картины персонажа мы не можем создать. Но про саму сложность вообще найти что-то про пограничное состояние, иллюстрацию. Сам по себе диагноз пограничного расстройства личности, не спектр, а пограничное расстройство личности, он самый сложный, наверное, из всех видов пограничных характерологий, потому что он это как бы характерология без характерологии, он несёт себе следы, может нести в себе следы всех вот этих вот шизоидного, нарциссического и прочих расстройств. Он как бы в воплощение этой пограничности, и там вариативности много.
Я специально даже проверил, у Розы было в диагнозе, что голоса она слышала, да? И это приписывают чаще шизофрении, но при пограничном расстройстве личности иногда бывают и голоса в голове у людей, и они при том могут понимать, что это галлюцинация. Они отдают себе в этом отчёт, но не могут с этим как-то справиться. И в этом плане, конечно, какого-то эталонного персонажа для пограничного расстройства личности найти действительно невозможно. Но следы какие-то важные в этом персонаже есть, и мне кажется, о них тоже важно поговорить.
Самая, наверное, такая для меня воплощенная метафора пограничного расстройства личности – это человек как набросок, который никогда не может быть завершенным. Мне кажется, в Розе вот это вот есть, что она всё время пытается себя нарисовать, дорисовать, и всё время терпит в этом поражение. И вот этот доктор Шизан, он как-то ей помогает дорисовывать какое-то время, но пока он остаётся с ней на связи, этот рисунок раз за разом какое-то завершение получает, может быть, промежуточное. Ну, наверное, вот я такой хотел взгляд немножко внести.
Ксюша: Ну да, я присоединюсь я тоже много думала про этот набросок «я» и эту встречу как раз с Шизаном, когда он берёт это слово и становится этим Шизаном, и других персонажей тоже делает этими Шизанами, и вообще эта Шизанутость как-то начинает хорошо в каком-то смысле жить, доверие какое-то появляется. И, в общем-то, хорошая жизнь начинается после этого у всех появляется этот доктор, до того, как с Шизаном уже не случится беда.
И Для меня ещё несколько выделилось нюансов про аффективную неустойчивость Розы, её перепады настроения, такие всплески, которые мы там наблюдаем, они хорошо описаны или включённость её в интенсивные, напряжённые отношения. До появления Шизана она ведь часто вступала как раз в беспорядочные отношения сексуальные отношения, например, а Шизан, он ближе к целостности её расположил и к интеграции своим каким-то большим присутствием во всех смыслах.
Скажу ещё про другие элементы пограничного опыта, которые для меня тоже выделились. Это вот эта вся атмосфера рассказа, такая, действительно, чокнутая, странная, она.
В этом есть много радости, и какого-то ещё способа жить, имеющего право на жизнь. Может быть очень спорную, неправильную, неудобную, глупую, но специфическую. Но вот это вот право на очень разную жизнь, право называться какими-то идиотскими названиями, и просто что это не отрицает тебя, а наоборот, ты оживаешь, ты появляешься в этом праве так жить и так умереть.
Юлия: Итак, мы переходим к разбору.
Михаил Игоревич: Начну с того, что когда мы читаем этот рассказ, мы входим в волнующий мир современной мифологии. Собственно, грубо говоря, есть две мифологические системы. Система первого порядка и система второго порядка.
Так вот, первая мифологическая система – это система мифологического мышления. Это система живой мифологии, когда человека окружают личные силы, духи деревьев, гром гремит.. Каждое явление это проявление личной воли.
Со всем в мире надо магически договариваться. И человеческая жизнь попадает в космогонический цикл, тоже личный, персонифицированный, и во все магические, мистические явления человек верит и воспринимает их как личные, как некий свой живой цикл и закон. Это первичный миф, в котором живет древний человек, архаический человек, в котором живут современные архаические племена, те племена, которые остались в архаической стадии.
Это первичный миф и, собственно, мифологические системы, индийская, древнегреческая, северная, германская, они так или иначе выражают, отражают состояние первичной мифологии.
А есть вторичная мифология, это мифология хаоса, сложных смешанных явлений. Это мифология современной бурной и непредустановленной жизни, где смешаны эклектически: вера с неверием, различные традиционные религии с суевериями, агностицизм с элементами культа, язычество и христианство. Одним словом, современная жизнь, в которой ничего не определено, не закреплено, где нет циклов, систем договоров, авторитетов, где все на свой страх и риск.
Вот мы сейчас не можем сделать исторический экскурс и слишком далеко уходить вглубь веков. Мы в самом грубом виде обозначили эти две мифологии. Главное, что современное состояние мира – не значит, что нет мифологии. Это значит, что мифология находится в неопределенном состоянии, что она требует выяснения, что надо вообще выяснить свое место в современной мифологии, надо найти, как я это обычно говорю, свой миф.
Надо на свой страх и риск выработать мифологическую позицию. Как-то уйти от мифологии, быть все время в пространстве факта, в пространстве действительности так называемой, в пространстве естественных отношений. Мне кажется, что так мог бы мыслить человек 19 века, позитивист, который верил в торжество факта естественных отношений, но так очень трудно мыслить человеку 20 века.
Он слишком разнородный, в нем слишком много трудно совместимых элементов, мне кажется, надо признать, что мифология есть в нас. И литература это чувствует. Она чувствует нашу потребность в чудесном.
Она чувствует чудесное соотношение вещей. Она чувствует присутствие магии в нашей жизни. И литература фактически выполняет роль, ну, что называется, помощника, ориентира в современной, хаотической мифологии. Мифологии, в которой надо разобраться, в которой так нужен путеводитель, путеводная нить.
Литература помогает определиться в состоянии растерянности и хаоса. То, что Фуко называл эпистемологической неуверенностью. Поэтому именно в век кризиса чтения сейчас меньше читают, литература пользуется меньшим авторитетом, на нее меньше полагаются, ей меньше верят. А тем не менее, именно в этот век литература особенно нужна.
Она нужна не как просто советчик, мудрец, шаман. Нет. Она нужна для того, чтобы получить пропуск к чудесному, чтобы проникнуть в ситуацию современной мифологии, чтобы получить ориентиры.
Этот рассказ из таких, и я считаю, что пропуск в современную мифологию должен быть получен в одной из проблемных зон современности. Одна из главных проблемных зон современности – это область психических расстройств и проблем в жизни. Разумеется, психические болезни и отклонения были всегда, и статистику здесь провести трудно. Во всяком случае, это требует научного подхода, а и у науки очень мало данных, и она вряд ли может динамику проследить, какова динамика психических заболеваний.
Вспоминается песня Цоя:
“Я не знаю, какой процент
Сумасшедших на данный час,
Но если верить словам и делам,
Больше в несколько раз.”
Вот это ощущение нарастания психических проблем, оно может быть субъективно, но эта субъективность охватывает всех нас. В таком случае это наш миф общий.
Мы чувствуем, что есть нарастание психических проблем, что психиатрия врывается в наш быт, становится нашим фоном, становится нашим условием бытия, состоянием мира. Раньше она была экзотична, казалось что это что-то далекое. Теперь это близко.
Близко не только к терапевтам и к тем, кто интересуется терапией, к любому обывателю. И мне кажется, что это общее наше чувство.
Высокомерие в этой области, верхоглядство прежнее совершенно невозможно. Просто от этого отмахнуться, мол психи какие-то, не получится. Это все рядом. Может быть, это и в тебе и, например, во мне.
Вот вы ранее сказали о том, как трудно быть здоровым в этом безумном мире. Я думаю, что не то, что трудно быть здоровым в этом безумном мире. Нельзя быть здоровым в этом безумном мире.
И нужно просто бороться в этом безумном мире. Искать, нужно творить, нужно знать, где ты находишься, в каком мире. Надо принять этот мир в его сложности, в его нарастающих проблемах, И быть готовым к борьбе, и искать ключ, искать ориентир в этой борьбе.
Вот зачем нужна литература. И она заходит в мифологию с этой проблемной точки. Эми Блум – психиатр, психотерапевт. Она профессионал.
Писатель, у которой большой профессиональный опыт. Она его использует здесь. Так что это должно было произойти. Психотерапия должна была войти в литературу, стать ее неотъемлемой частью.
Писатель должен был стать психотерапевтом или по специальности, по диплому, или по призванию. Психотерапия – это магистральная линия современной литературы. Вот перед нами классический рассказ о пограничных и сдвинутых людях, людях, пребывающих в борьбе с болезнью.
Это тема, это состояние мира. Здесь, в этом рассказе, состояние мира – это болезнь. В этом рассказе нет ни одного человека, который бы не относился так или иначе к миру психиатрии или психотерапии. Отец – профессионал, мать больная, одна дочь больная, другая дочь здоровая, но это здоровье находится в постоянном контакте, ответственности, смежности с болезнью.
Если ты здоров, ну я даже не буду эти шутки шутить, относительно здоров, в этом мире очень серьезных диагнозов действительно есть больные и здоровые. Понимаете? Шутить можно там, где нет серьезных диагнозов. Когда есть серьезный диагноз, когда люди слышат голоса, когда у них тяжелые депрессии, когда у них неуправляемые состояния, тут действительно можно говорить о здоровье и болезни. И героиня - сестра Розы, действительно здорова, потому что не будет голосов, не будет тяжелых депрессий, не будет выпадений страшных и неконтролируемых.
Это известно о ней. Но это только значит, что в этом мире она должна взять ответственность и на нее падает некая нагрузка. Вот что значит, что она должна принять бой. А дальше мы имеем дело с семейными психотерапевтами, больными, аутистами, слабоумными.
Действие происходит в лечебницах, в приемных. То есть болезнь – это тот мир, который описывает автор. Тем интереснее кольцевая композиция этого рассказа «Заход и выход из него». Кольцевая композиция – это когда рассказ начинается и заканчивается в одной точке.
И как бы траектория рассказа описывает круг, возвращается в некую сюжетную точку. Эта точка – это стоянка автомашин после оперы «Травиата», и 14-летняя Роза поет… божественно поет и вся стоянка не может как бы прийти в движение, машины не могут отправиться в путь, люди завороженно стоят и слушают, как поет Роза, закинув голову. С этого начинается рассказ, с этим заканчивается. Это есть вот этот образ, который стал названием рассказа.
Это какое-то волшебство, Волшебство, этот серебряный кувшин, этот волшебный ручей, этот волшебный серебряный кувшин. Волшебство в названии рассказа, волшебство в первой сцене, волшебство в последней. Вот заход в этот рассказ, который весь связан с диагнозами, с борьбой, с агонией, с тяжелыми состояниями, с бедами, с социальной ситуацией болезни и так далее.
Это очень важно. Что мифологический план неразрывно связан с планом болезни, диагностики, симптоматики. Вот это очень важно в этом рассказе, это его двойственный момент. Итак, нам нужно с вами, чтобы сделать первый, второй, третий, десятый шаг к нашей личной мифологии, в нашем участии в мифах, нам нужно составить мифологическую картину этого рассказа, а потом свериться с тем, как мы соотносимся с этим.
Так из-за вот этих мифологических малых систем может постепенно сложиться наша рабочая мифологическая система. То есть это будет некий конструкт, вызов, потому что мы должны составить свой миф.
Иначе мы будем жить в несознательности, как бы плывя по течению, что очень опасно. И главное, что плыть по течению – это значит упускать жизнь. А мифологизация, работа над своим мифом, размышления, рефлексия – это борьба за себя и за осмысленность, за творческую осмысленность жизни. Твою жизнь надо творчески переосмысливать.
Надо творить свою жизнь не в каком-то примитивно-буквальном смысле, лепить ее, контролировать ее. Мы можем только относительно ее контролировать, за это тоже стоит бороться. Мы можем, конечно, что-то в ней лепить, за это тоже стоит бороться. Любое наше личное творческое участие в жизни стоит борьбы.
Но верить в то, что мы все вылепим и все будем контролировать, невозможно. Надо оставить в жизни стихийный элемент. И стихии всегда будет больше, чем нашей лепки и нашего контроля. Это ясно.
Надо принять это, принять стихийный момент. Нет, наше творчество прежде всего здесь в нашем осмыслении, в осмыслении себя и мира вокруг и в принятии мифа, то есть чудесного элемента в жизни, магического элемента в жизни, божественного элемента в жизни. Пускай эта магия и божественная будет метафорой. Пожалуйста, на здоровье.
Пускай это будет условным обозначением высоких ценностей, возвышенного в жизни. Но только ни в коем случае это возвышенное, эти ценности нельзя упустить. И надо их как-то согласовать с буднями, с повседневностью, с ритмом жизни.
Для этого нужно читать. Я считаю, что чтение в наше время, упадка чтения имеет экзистенциальный характер. Но это должно быть сознательное чтение. Соответственно, то, чем мы занимаемся - это исключительно важно.
Исключительно важно. Это не все понимают, и это понимают малое количество людей. Но что ж с того, что это малое количество людей понимают, от этого наше открытие не становится меньше, может быть, даже больше. Вернемся к рассказу.
Чтобы понять, что произошло, надо понять, кто такая Роза?
Роза – богиня. Это то человеческое существо, которое одарено сверхмерно. Оно избрано проведением или случаем, стечением обстоятельств или в результате биологических мутаций.
Оно призвано быть вместилищем поразительной энергии, поразительного света. Ручей в серебряном сосуде – это игра света. Заметим, что Роза – блондинка. Неземной красоты. У нее особенно белый цвет кожи.
У нее сияют волосы, как солнце. У нее белый-белый цвет кожи. Заметим, что вот это ее портрет, 14-летний, это соответствует ренессансному идеалу. Мы видим таких блондинок на картинах Боттичелли, мы видим таких блондинок в идеальном портрете венецианского возрождения XVI века на картинах Веронезы и Среднего Кициана.
Вот, то есть, вот этот идеальный свет, который пронизывает ее кожу, волосы и ее пенье. Это изумительный высокий голос, в котором нет усилия, нет примесей, который является чистым небесным звоном. То есть фактически инобытием света.
Это голос света. Она вся пронизана светом. И имя-то ее – это роза.
А роза – это такой мистический цветок. Если есть самый мистически окрашенный цветок, то это роза. О розе говорят Джульетта, роза связана с рыцарскими идеалами, роза мира Данила Андреева, роза как символ в оккультных… штудиях позднего средневековья.
То есть это такой маркированный цветок, а не просто общеупотребительный, самый популярный в цветочной симфонии. То есть огромная сверхчеловеческая энергия проходит через эту девочку. Огромная.
Я прежде всего упираю не на аллегорический цветок просто, а на мистическую розу. Мне кажется, этот момент здесь есть. Так вот, она еще не только свет в звуке, не только свет в удивительной красоте, в которой есть преломление света в волосах и коже, это еще свет добра, потому что она старшая сестра, она так-то заботится постоянно, пестует. Это защита.
Так что Вайоллет, которая упомянута как главный персонаж, рассказчик этого рассказа, она ведь поначалу была той опекаемой, защищаемой Розой. И она была как будто под сенью. Ей 12, Розе 14 в этот момент. Это момент счастливого ощущения, что ты под защитой сверхъестественного существа, а не просто старшей сестры, ангела.
Итак, заметим, что в какие-то ключевые моменты Роза выполняет функцию ангела. Помните, как она поет в хоре в церковном.
Вот это ощущение, что ангелы сошли на землю. Это ангельское пение. Заметим, что они в опере, то есть в профессиональном действии. Очень сложная опера Травиата, очень-очень музыкальная.
Самая музыкальная опера, наверное, в репертуаре вместе с Кармен. Я хочу сказать, что есть две оперы, в которых заканчивается одна волнующая мелодия, которая уносит тебя и начинается другая. Заканчивается один хит и начинается другой. Это опера, в которой нет ни одной паузы, ни одной музыки, которая не была бы маркированной, особенно мелодически ощутимой.
То есть любой простец, человек, не знающий музыки, не привыкший к классической музыке, будет захвачен Травиатой. Это самая увлекательная опера в музыкальном плане вместе с Кармен. Две таких оперы, где невозможно ни на секунду расслабиться. Ты все время находишься в ажиотаже.
Ну и там с этим рефреном. Я вру, конечно, но Па-бам, па-бам.
Вот эта вот линия любви, да, высокой любви, этот зов высокой любви, который по-вагнеровски проведен через всю оперу. То есть это опера огромной энергии.
Эта опера о подвиге любви, который совершила вроде бы падшая женщина. И это мелодрама, мелодраматическая проза. И там в конце просто слезы у всех на глазах.
Вот и после такой оперы Роза поет на автостоянке. И она, если угодно, эту оперу побеждает своим пением. Настоящее действие для тех, кто оказался на автостоянке, вот оно, вот это действие. Опера отходит на второй план.
Это великая опера, но на первый план выходит пение Розы. То есть, возвращаясь к мифам мы должны сказать, что она ангел, занесенный в нашу земную юдоль, не какую-то абстрактную земную юдоль, а в пространство неразрешимых проблем. Вот так я скажу. Это не просто ее земная жизнь, противоречивая, трудная.
Нет. Это пространство, этот мир пространства неразрешимых проблем. И тут оказывается ангел. Он занесен сюда.
В ней есть ангельское начало. Начало высшего мира. И первый урок нам, нашему мифу, это то, что в жизни гораздо больше ангелов и демонов, чем мы думаем. Что это окружает нас, что мы сталкиваемся с этим, что это не сказка, это наша реальность.
И мы должны во многом так видеть жизнь, чтобы ее не проиграть, не пропустить, не профукать. Мы должны видеть это высокое в жизни. Вот это высокое в жизни, ангельское начало, это она.
Потом это проявится в хоровом пении, когда ангельские голоса взмывают над хором, и мы просто трансцендируем в какую-то магическую ситуацию, ситуацию преображенного мира. Эти голоса способны изменить мир. Заметим, что уже больная Роза отказывается петь высокую музыку. Она отказывается петь эти арии.
Она поет шлягеры. Она поет песенки из рекламы. Она профанирует свой поразительный дар. Потому что в ней нет внутреннего импульса к чуду.
Пение – это чудо. Это эманация света, это явление света в жизни, явление сверхъестественного в жизни. Вот такая она. И смотрите, именно такие ангелы, которые оказываются среди нас, не думайте, я в тоном проповедника скажу, не думайте, что их нет на самом деле вокруг нас.
Просто это редкое явление. Это действительно редкость. Их можно и не встретить, но от того, что ты их встретил или не встретил, не следует, что их нет. В этом рассказе ангел есть как раз то самое редкое чудесное явление.
В этой самой больной семье он возникает. И смотрите, и тут же некое проклятие жизни. Действительно хорошо участница встречи Елена сказала про проклятие, про тот рок, который тяготеет над высшими явлениями жизни. Это тот ужас, который крадется за ангелическими явлениями.
А почему? Потому что они не защищены. Нет сопротивляемости. Слишком высоко, слишком мало привязки к энергиям жизни.
Слишком небесная, слишком уносящаяся ввысь. Помните, лицо запрокинутое ввысь на автостоянке. И смотрите, и вот оно, современный миф, от миф всегда конфликт. Вот явление света фактически произошло, явление чуда, эманация света в нашей жизни.
Вот произошло, чудо. И вскоре в 15 уже лет, через год приходит то самое страшное, темное, и приходит через тот канал, который открыт был, не так давно. Понимаете, это органический канал, это то, что не подвластно человеку, то, что может выйти из-под контроля в любой момент. Наше чудо, наше чудо и наше проклятие – это наш организм. Целый мир, в котором в любой момент может произойти что-то непоправимое, не только может произойти что-то поправимое, но может произойти что-то непоправимое. Я считаю, что любой миф должен включить в себя эту страшную зону, зону непоправимой порчи организма.
Что произошло с этой бедной Розой?
Произошло то, что она не могла проконтролировать никак. Ее организм взорвался. А именно потому, что в ней ангел был, именно поэтому автономный, предоставленный себе организм, гены, совокупность химических наследственных факторов привели к страшному отравлению, к экспансии темного начала в организме.
И именно пубертат для этого ангела был страшным порогом, половое созревание было тем кризисом, против которой в этом организме не было защиты. Никто не виноват, понимаете. Некая трагическая вина на матери лежит на ее отравленных генах, на ее наследственности. Заметим, что сама мать, какая она, чтобы была понятна связь дочери и матери.
Мать – железная женщина. Она с тяжелым диагнозом, но она привыкла с этим диагнозом бороться сама. У нее муж – психотерапевт, но мы не видим, чтобы он по-настоящему помогал ей как терапевт, и видим, как терапевт ее помочь не может. Он может помочь ей как муж, как близкий человек, нежностью своей, пониманием, своей добротой. Но не может помочь ей как профессионал. Но и своей болезнью занимается она сама. У нее железная воля, и она борется, в одиночку борется со своей болезнью, загоняет ее внутрь, она ее каким-то образом блокирует.
Она элиминирует, что-то с ней делает, и она остается в зоне социальной ответственности. Но это делает ее очень токсичной, страшной для окружающих, потому что она так давит, она тяжело переносима, она создает трудную атмосферу в семье. Я думаю, что это еще одна причина, кроме генного уровня, это причина психологического давления матери. То ощущение тяжести, которое в этой семье от этой чудовищной борьбы, которую мать ведет с собой, в этой семье ощущается.
Это проклятие семейное, и не только на генном уровне, и на уровне психологии от матери идет, от ее тяжести. И все это не выдерживает Роза и начинается вот это. Причем, заметим, что ее болезнь носит характер антитезы, то есть полностью противоположно ее высокому началу. Это пение, это подразительная красота, тут же порча подвергается красоте, она раздувается до пределов.
Ее красота, которая сохраняется, кстати, она по-прежнему красивая. Удивительная кожа, удивительные кудри волос. Вот она, над ней издевается: организм издевается над этой красотой, и она еще сама над ней издевается, потому что она надевает какие-то тренировочные штаны, какие-то размахайки, какие-то уродливые одежды. Она не следит за собой. И вообще вот эта вся ее болезнь все время носит характер порчи, насилия над собой. Она бьется головой об пол.
Она мнет свои груди, у нее нимфомания развивается. И это не каприз, а это ужасно воспринимается как необходимость даже, потому что она пытается как-то справиться с тем ужасом, который в ней творится, с этими голосами, и как-то это все свести к какому-то примитиву и к низшим потребностям организма, как будто все низкое в ней выходит на первый план в противовес высокому. И драма человеческая, драма вот этого столкновения низких энергий и высоких, энергии издевательских, я бы сказал, над человеком, унижающих человека, растаптывающих его, сталкивается с той высокой, бесконечно возвышающей ее.
Эта драма, эта мистерия просто разворачивается в ней самой. Это становление высокого и низкого, ужасная борьба, и это напоминает действительно конфликты в мифах, столкновения чудовищ и светлых богов, всевозможные превращения, заколдованности. Мы видим, что это как сказка, как сказка, где принцесса заколдована. В сказке обязательно заколдованным будет лучшее.
Принцесса эта будет самая красивая, самая чудесная. На нее не нарадуются все. Все посмотрят на нее и сразу как будто бы попали в поле света. И вот именно она будет заколдована.
Именно ее поразит вот эта магическая порча. Вот тот миф, с которым мы сталкиваемся, когда речь идет о Розе. Но про права участница нашей встречи Елена. Рассказ не о Розе.
Рассказ о семье. В целом. Рассказ о том, что происходит с людьми в этой ситуации. Это рассказ о семье и рассказ прежде всего о Виолетте, которая является рассказчицей. Теперь, после того, как мы разобрались с Розой, давайте посмотрим, что происходит в мире.
Что происходит в этом рассказе в мире психотерапии?
Дело в том, что есть службы, институции, есть рынок соответствующий. Особенность в том, что к этому рынку прямое отношение имеет отец.
Он участник этого рынка, он достаточно высокоплачиваемый психиатр.
А жена музыкантша. И музыкантша высокого уровня. Она концертирующая, выпускающая пластинки. То есть она звезда в области классической музыки.
Казалось бы у них должно быть много денег, но мы как видим, что без долгосрочной страховки они могут разориться, потому что вот такая оперативная помощь без страховки это огромные деньги. То есть даже они испытывают финансовые проблемы Хотя по идее их не должно быть. Но мы попадаем в этот мир, мир психологической поддержки, психотерапии, семейной психотерапии, лечебниц. И что мы видим? Мы видим, что мир не готов к этой проблеме.
Не готов. Они борются, они ищут и не могут найти. При том, что у них есть канал, есть отец, у которого связи, у которого экспертная оценка, возможности выбора.
Тем не менее, ничего не получается. Ничего не получается. Психотерапевты не готовы, клиники не готовы. Никто не готов к этой ситуации.
Такое ощущение возникает в этом рассказе, вы меня поправите, если у вас нет такого ощущения, что мир поразила какая-то болезнь, вроде эпидемии. Вот как ковид, понимаете, в свое время в Италии в той же. И институции, всевозможные службы и человеческие установления к этой эпидемии не готовы. Они оказались не в состоянии.
Ни человеческий материал не готов, ни инфраструктура не готова, ни практики, ни ритуалы. Все не готово, все оказывается неадекватно проблеме. Таким образом, никто не может помочь. Казалось бы, огромная индустрия существует в психотерапии, и ничего не получается.
Никакого толку. Это катастрофа настоящая. Мы наблюдаем настоящую катастрофу современного мира, которая не может справиться, не может даже как-то найти какие-то ходы, методики, какие-то.
Мы видим, что семейные психотерапевты, они вопиюще не способны адекватно реагировать на ситуацию. Главное, что они все находятся в ловушке. Они теряют человеческий состав, человечность, человеческие реакции на то, что происходит.
Они не могут проявить элементарную человечность. В них заперт человек, в этих психотерапевтах. Да, запер, действительно. И на это реагирует тут же очень чуткая Роза, она устраивает концерты.
И в конце концов семья, которая отчаялась уже не в Розе, а в системе, она солидарна с Розой. Уже они находят общие точки и соединяются в бунте против системы. Даже отец бунтует, все смеются, все издеваются. Это издевательство над системой это то немногое общее, что может быть между ними.
Потому что семья находится в катастрофе, в распаде, в ужасном состоянии. И там множество внутренних конфликтов, при том, что все люди прекрасные, замечательный отец, замечательная мать, Виолетта, Роза, чудесный человеческий состав, а семья просто гибнет.
И вот они соединяются только в своем смехе и в издевательстве над системой. Система просто настолько не готова к этой ситуации, что от нее только вред. Не то, что пользы нет, вред.
Вот какая картина наблюдается. Катастрофическая. Современный благоустроенный мир, мир, который в наших широтах и в тех культурных меридианах, на которых мы пребываем, не знает голода, и человек многие проблемы решил, он не может решить проблемы самого себя. Он запутался с самим собой, потерял себя. Это ужасная проблема, к ней никто не готов. Такое ощущение, что это человечество столкнулось с новой проблемой и совершенно к этому не готово на уровне человечества.
Вот такая у нас ситуация. Но на этом сказка не заканчивается. Это сказка. Но не та сказка, которая противопоставлена жизни, а та сказка, которая вырастает из жизни, из ее проблем, которая может случиться с каждым.
Первая сказка – это доктор Шизан.
Это доктор, который, по закону валентности должен быть чем-то похож на саму Розу. Он должен болеть болезнями века.
И он, очевидно, что он больной. Потому что то обжорство и болезненное ожирение, которое у него есть, это не раблезианская избыточность, это не радостная самореализация универсального человека, как в бытность Рабле в XVI веке. Это толстый человек, его было просто много, понимаете? Он как бы стремился сам стать миром. Он радостно разворачивался в этом мире и устраивался.
Нет, мы теперь понимаем, что это болезнь, что это болезненное обжорство, и что он сам с диагнозом просто, тут даже неважно каким. Мы не хотим разбираться в нем, потому что этот человек не принадлежит себе.
Он валентен не только ожирением с Розой и тем, что он платит болезнью за высокие дары. Это тоже второй момент валентности, но есть и третий. В нем есть чудесная энергия, как в Розе.
Чудесная энергия. Какая? Ну, во-первых, он эмпат. У него есть дар проникать, мгновенно проникать в мысли и чувства человека, становиться как бы на его точку, жить его жизнью.
Вот такой волшебник. Замечу, что эмпат – это современный волшебник. В современном мифе одна из главных заколдованностей и проклятий – это уколоться веретеном, как в сказке, и вот, что называется, подхватить какую-то, ну, подхватить это в кавычках, какую-то психическую патологию. Это… Очень распространено.
Если прямо патологии уж совсем страшной нет, все равно мы все пограничные, мы все не можем, маемся, у нас упадок сил, апатия, депрессия. Мы осаждаемы демонами со всех сторон. Это наша беда. Это наша сказочная заколдованность.
А есть сказочные волшебники. И главный волшебник современного мира – это эмпат. Тот, кто проникает в мысли другого, в чувства другого, за тем, чтобы пережить их, чтобы быть с ним и помочь ему. Такие волшебники тоже есть.
И тоже, конечно, их мало. Все хорошее, по-настоящему хорошее, все стремящееся к какому-то максимуму, все это в мире есть, всего этого в мире мало. И роптать по этому поводу не имеет никакого смысла. Надо радоваться, что это есть, и искать.
Искать не только вовне, но и в себе. Надо эти волшебные начала искать в себе. Так вот этот доктор - волшебник, волшебник эмпат. Это первое.
Второе, в нем есть дар театральный, дар творческого разыгрывания. Он, в сущности, всю жизнь превращает в некий спектакль, в, своего рода, арт-терапию. И все приглашены участвовать в спектакле: веселом, комедийном спектакле.
Это смех, это шутки, это обмен репликами веселый. Это клоунада. Мы вдруг видим, что лекарство современного мира, главное противоядие современному миру – это смех. Это веселый смех не над кем-то, а с кем-то.
А если над кем-то, то над собой. Вот. Это над собой и с кем-то. Веселый, чрезвычайно очистительный смех, катарсический смех.
Он весь в стихии смеха, которая есть та самая другая энергия света. Вообще встречается одна энергия света, это поющая Роза, с другой энергией света смеющийся доктор. Мы знаем, что он смеется, все время смеется, что вся его терапия на смехе строится. Какова задача смеха? Самая-самая высокая задача смеха – это сломать барьеры.
Сколько в нас барьеров? Сколько в нас вот этих стен? Мы все находимся в лабиринте. Идем, упираемся в стену, поворачиваем, упираемся в стену, еще поворачиваем в стену. Направление неясно, везде стены, везде ограждения. Мы как будто оказались в современном городе, где если что-то не ограждено, то скоро будет.
Везде строят заборы, строят калитки с кнопками, и мы иногда не знаем, где кнопка. Это символическая ситуация, так же происходит и с нами, внутри нас. Мы не знаем, где кнопка, как открыть. Закрываемся все время. И смех – это великое освобождающее начало.
И оно освобождает не просто тебя внутри, оно освобождает и внешние барьеры, которые разделяют человека с человеком. В смехе легко соединиться, в смехе легко найти путь от одного к другому, в смехе легко соединиться и самим собой обрести точку цельности. Вот смехотерапия, свет смеха – это великое начало доктора. Беда в том, что методически это нельзя разработать.
Невозможно алгоритм вывести. Это человеческий талант. Это или дано, или нет. И дальше мы вдруг выясняем, что у нас есть ангел, занесенный в эту земную юдоль заколдованный, проклятый, и у нас есть волшебник-святой.
Масштаб его волшебства и его святости проясняется особенно, когда доктор умер. И вдруг мы видим эту картину, и она вот опять совершенно подобна мифологии и каким-то самым-самым грандиозным сказкам и сказочным жанрам. Когда вот эта толпа больных, трясущихся, наевшихся таблеток, чтобы не устроить скандал в церкви, на кладбище. Когда эта огромная толпа идет на похороны…
Продолжение в части 2
Читаем вместе с ТГ Литклуб Youcanlive
Иллюстрация @youknowanfisa
Юлия: Мы начинаем нашу встречу, посвященную разбору рассказа “Ручей в серебряном кувшине” и дополнительно, как вы знаете, в последнее время мы в нашем канале рассказываем о психопатологии - это была темой нашего последнего интенсива в Институте Современной гештальт-терапии, где мы преподаем и сами не перестаем учиться. Так вот в это раз мы обсуждали пограничное расстройство и в качестве иллюстрации предложили взять этот рассказ. Сразу оговорюсь, что это не прямая иллюстрация, мы не хотим сказать, что у героини пограничное расстройство в чистом виде, нет. Но мы хотели передать вам атмосферу: остроту и хрупкость, красоту, и уязвимость, боль и полярность такого опыта. Может быть, мои коллеги еще что-то добавят…
Алексей: Да, но вообще ставить диагноз литературным героям – это крайне неблагодарная задача. Это всегда какое-то упражнение в возможном. И книги выходят типа «Диагноз литературным героем» и прочее. Всегда надо делать скидку на то, что это некое упражнение ума.
И какой-то точной клинической картины персонажа мы не можем создать. Но про саму сложность вообще найти что-то про пограничное состояние, иллюстрацию. Сам по себе диагноз пограничного расстройства личности, не спектр, а пограничное расстройство личности, он самый сложный, наверное, из всех видов пограничных характерологий, потому что он это как бы характерология без характерологии, он несёт себе следы, может нести в себе следы всех вот этих вот шизоидного, нарциссического и прочих расстройств. Он как бы в воплощение этой пограничности, и там вариативности много.
Я специально даже проверил, у Розы было в диагнозе, что голоса она слышала, да? И это приписывают чаще шизофрении, но при пограничном расстройстве личности иногда бывают и голоса в голове у людей, и они при том могут понимать, что это галлюцинация. Они отдают себе в этом отчёт, но не могут с этим как-то справиться. И в этом плане, конечно, какого-то эталонного персонажа для пограничного расстройства личности найти действительно невозможно. Но следы какие-то важные в этом персонаже есть, и мне кажется, о них тоже важно поговорить.
Самая, наверное, такая для меня воплощенная метафора пограничного расстройства личности – это человек как набросок, который никогда не может быть завершенным. Мне кажется, в Розе вот это вот есть, что она всё время пытается себя нарисовать, дорисовать, и всё время терпит в этом поражение. И вот этот доктор Шизан, он как-то ей помогает дорисовывать какое-то время, но пока он остаётся с ней на связи, этот рисунок раз за разом какое-то завершение получает, может быть, промежуточное. Ну, наверное, вот я такой хотел взгляд немножко внести.
Ксюша: Ну да, я присоединюсь я тоже много думала про этот набросок «я» и эту встречу как раз с Шизаном, когда он берёт это слово и становится этим Шизаном, и других персонажей тоже делает этими Шизанами, и вообще эта Шизанутость как-то начинает хорошо в каком-то смысле жить, доверие какое-то появляется. И, в общем-то, хорошая жизнь начинается после этого у всех появляется этот доктор, до того, как с Шизаном уже не случится беда.
И Для меня ещё несколько выделилось нюансов про аффективную неустойчивость Розы, её перепады настроения, такие всплески, которые мы там наблюдаем, они хорошо описаны или включённость её в интенсивные, напряжённые отношения. До появления Шизана она ведь часто вступала как раз в беспорядочные отношения сексуальные отношения, например, а Шизан, он ближе к целостности её расположил и к интеграции своим каким-то большим присутствием во всех смыслах.
Скажу ещё про другие элементы пограничного опыта, которые для меня тоже выделились. Это вот эта вся атмосфера рассказа, такая, действительно, чокнутая, странная, она.
В этом есть много радости, и какого-то ещё способа жить, имеющего право на жизнь. Может быть очень спорную, неправильную, неудобную, глупую, но специфическую. Но вот это вот право на очень разную жизнь, право называться какими-то идиотскими названиями, и просто что это не отрицает тебя, а наоборот, ты оживаешь, ты появляешься в этом праве так жить и так умереть.
Юлия: Итак, мы переходим к разбору.
Михаил Игоревич: Начну с того, что когда мы читаем этот рассказ, мы входим в волнующий мир современной мифологии. Собственно, грубо говоря, есть две мифологические системы. Система первого порядка и система второго порядка.
Так вот, первая мифологическая система – это система мифологического мышления. Это система живой мифологии, когда человека окружают личные силы, духи деревьев, гром гремит.. Каждое явление это проявление личной воли.
Со всем в мире надо магически договариваться. И человеческая жизнь попадает в космогонический цикл, тоже личный, персонифицированный, и во все магические, мистические явления человек верит и воспринимает их как личные, как некий свой живой цикл и закон. Это первичный миф, в котором живет древний человек, архаический человек, в котором живут современные архаические племена, те племена, которые остались в архаической стадии.
Это первичный миф и, собственно, мифологические системы, индийская, древнегреческая, северная, германская, они так или иначе выражают, отражают состояние первичной мифологии.
А есть вторичная мифология, это мифология хаоса, сложных смешанных явлений. Это мифология современной бурной и непредустановленной жизни, где смешаны эклектически: вера с неверием, различные традиционные религии с суевериями, агностицизм с элементами культа, язычество и христианство. Одним словом, современная жизнь, в которой ничего не определено, не закреплено, где нет циклов, систем договоров, авторитетов, где все на свой страх и риск.
Вот мы сейчас не можем сделать исторический экскурс и слишком далеко уходить вглубь веков. Мы в самом грубом виде обозначили эти две мифологии. Главное, что современное состояние мира – не значит, что нет мифологии. Это значит, что мифология находится в неопределенном состоянии, что она требует выяснения, что надо вообще выяснить свое место в современной мифологии, надо найти, как я это обычно говорю, свой миф.
Надо на свой страх и риск выработать мифологическую позицию. Как-то уйти от мифологии, быть все время в пространстве факта, в пространстве действительности так называемой, в пространстве естественных отношений. Мне кажется, что так мог бы мыслить человек 19 века, позитивист, который верил в торжество факта естественных отношений, но так очень трудно мыслить человеку 20 века.
Он слишком разнородный, в нем слишком много трудно совместимых элементов, мне кажется, надо признать, что мифология есть в нас. И литература это чувствует. Она чувствует нашу потребность в чудесном.
Она чувствует чудесное соотношение вещей. Она чувствует присутствие магии в нашей жизни. И литература фактически выполняет роль, ну, что называется, помощника, ориентира в современной, хаотической мифологии. Мифологии, в которой надо разобраться, в которой так нужен путеводитель, путеводная нить.
Литература помогает определиться в состоянии растерянности и хаоса. То, что Фуко называл эпистемологической неуверенностью. Поэтому именно в век кризиса чтения сейчас меньше читают, литература пользуется меньшим авторитетом, на нее меньше полагаются, ей меньше верят. А тем не менее, именно в этот век литература особенно нужна.
Она нужна не как просто советчик, мудрец, шаман. Нет. Она нужна для того, чтобы получить пропуск к чудесному, чтобы проникнуть в ситуацию современной мифологии, чтобы получить ориентиры.
Этот рассказ из таких, и я считаю, что пропуск в современную мифологию должен быть получен в одной из проблемных зон современности. Одна из главных проблемных зон современности – это область психических расстройств и проблем в жизни. Разумеется, психические болезни и отклонения были всегда, и статистику здесь провести трудно. Во всяком случае, это требует научного подхода, а и у науки очень мало данных, и она вряд ли может динамику проследить, какова динамика психических заболеваний.
Вспоминается песня Цоя:
“Я не знаю, какой процент
Сумасшедших на данный час,
Но если верить словам и делам,
Больше в несколько раз.”
Вот это ощущение нарастания психических проблем, оно может быть субъективно, но эта субъективность охватывает всех нас. В таком случае это наш миф общий.
Мы чувствуем, что есть нарастание психических проблем, что психиатрия врывается в наш быт, становится нашим фоном, становится нашим условием бытия, состоянием мира. Раньше она была экзотична, казалось что это что-то далекое. Теперь это близко.
Близко не только к терапевтам и к тем, кто интересуется терапией, к любому обывателю. И мне кажется, что это общее наше чувство.
Высокомерие в этой области, верхоглядство прежнее совершенно невозможно. Просто от этого отмахнуться, мол психи какие-то, не получится. Это все рядом. Может быть, это и в тебе и, например, во мне.
Вот вы ранее сказали о том, как трудно быть здоровым в этом безумном мире. Я думаю, что не то, что трудно быть здоровым в этом безумном мире. Нельзя быть здоровым в этом безумном мире.
И нужно просто бороться в этом безумном мире. Искать, нужно творить, нужно знать, где ты находишься, в каком мире. Надо принять этот мир в его сложности, в его нарастающих проблемах, И быть готовым к борьбе, и искать ключ, искать ориентир в этой борьбе.
Вот зачем нужна литература. И она заходит в мифологию с этой проблемной точки. Эми Блум – психиатр, психотерапевт. Она профессионал.
Писатель, у которой большой профессиональный опыт. Она его использует здесь. Так что это должно было произойти. Психотерапия должна была войти в литературу, стать ее неотъемлемой частью.
Писатель должен был стать психотерапевтом или по специальности, по диплому, или по призванию. Психотерапия – это магистральная линия современной литературы. Вот перед нами классический рассказ о пограничных и сдвинутых людях, людях, пребывающих в борьбе с болезнью.
Это тема, это состояние мира. Здесь, в этом рассказе, состояние мира – это болезнь. В этом рассказе нет ни одного человека, который бы не относился так или иначе к миру психиатрии или психотерапии. Отец – профессионал, мать больная, одна дочь больная, другая дочь здоровая, но это здоровье находится в постоянном контакте, ответственности, смежности с болезнью.
Если ты здоров, ну я даже не буду эти шутки шутить, относительно здоров, в этом мире очень серьезных диагнозов действительно есть больные и здоровые. Понимаете? Шутить можно там, где нет серьезных диагнозов. Когда есть серьезный диагноз, когда люди слышат голоса, когда у них тяжелые депрессии, когда у них неуправляемые состояния, тут действительно можно говорить о здоровье и болезни. И героиня - сестра Розы, действительно здорова, потому что не будет голосов, не будет тяжелых депрессий, не будет выпадений страшных и неконтролируемых.
Это известно о ней. Но это только значит, что в этом мире она должна взять ответственность и на нее падает некая нагрузка. Вот что значит, что она должна принять бой. А дальше мы имеем дело с семейными психотерапевтами, больными, аутистами, слабоумными.
Действие происходит в лечебницах, в приемных. То есть болезнь – это тот мир, который описывает автор. Тем интереснее кольцевая композиция этого рассказа «Заход и выход из него». Кольцевая композиция – это когда рассказ начинается и заканчивается в одной точке.
И как бы траектория рассказа описывает круг, возвращается в некую сюжетную точку. Эта точка – это стоянка автомашин после оперы «Травиата», и 14-летняя Роза поет… божественно поет и вся стоянка не может как бы прийти в движение, машины не могут отправиться в путь, люди завороженно стоят и слушают, как поет Роза, закинув голову. С этого начинается рассказ, с этим заканчивается. Это есть вот этот образ, который стал названием рассказа.
Это какое-то волшебство, Волшебство, этот серебряный кувшин, этот волшебный ручей, этот волшебный серебряный кувшин. Волшебство в названии рассказа, волшебство в первой сцене, волшебство в последней. Вот заход в этот рассказ, который весь связан с диагнозами, с борьбой, с агонией, с тяжелыми состояниями, с бедами, с социальной ситуацией болезни и так далее.
Это очень важно. Что мифологический план неразрывно связан с планом болезни, диагностики, симптоматики. Вот это очень важно в этом рассказе, это его двойственный момент. Итак, нам нужно с вами, чтобы сделать первый, второй, третий, десятый шаг к нашей личной мифологии, в нашем участии в мифах, нам нужно составить мифологическую картину этого рассказа, а потом свериться с тем, как мы соотносимся с этим.
Так из-за вот этих мифологических малых систем может постепенно сложиться наша рабочая мифологическая система. То есть это будет некий конструкт, вызов, потому что мы должны составить свой миф.
Иначе мы будем жить в несознательности, как бы плывя по течению, что очень опасно. И главное, что плыть по течению – это значит упускать жизнь. А мифологизация, работа над своим мифом, размышления, рефлексия – это борьба за себя и за осмысленность, за творческую осмысленность жизни. Твою жизнь надо творчески переосмысливать.
Надо творить свою жизнь не в каком-то примитивно-буквальном смысле, лепить ее, контролировать ее. Мы можем только относительно ее контролировать, за это тоже стоит бороться. Мы можем, конечно, что-то в ней лепить, за это тоже стоит бороться. Любое наше личное творческое участие в жизни стоит борьбы.
Но верить в то, что мы все вылепим и все будем контролировать, невозможно. Надо оставить в жизни стихийный элемент. И стихии всегда будет больше, чем нашей лепки и нашего контроля. Это ясно.
Надо принять это, принять стихийный момент. Нет, наше творчество прежде всего здесь в нашем осмыслении, в осмыслении себя и мира вокруг и в принятии мифа, то есть чудесного элемента в жизни, магического элемента в жизни, божественного элемента в жизни. Пускай эта магия и божественная будет метафорой. Пожалуйста, на здоровье.
Пускай это будет условным обозначением высоких ценностей, возвышенного в жизни. Но только ни в коем случае это возвышенное, эти ценности нельзя упустить. И надо их как-то согласовать с буднями, с повседневностью, с ритмом жизни.
Для этого нужно читать. Я считаю, что чтение в наше время, упадка чтения имеет экзистенциальный характер. Но это должно быть сознательное чтение. Соответственно, то, чем мы занимаемся - это исключительно важно.
Исключительно важно. Это не все понимают, и это понимают малое количество людей. Но что ж с того, что это малое количество людей понимают, от этого наше открытие не становится меньше, может быть, даже больше. Вернемся к рассказу.
Чтобы понять, что произошло, надо понять, кто такая Роза?
Роза – богиня. Это то человеческое существо, которое одарено сверхмерно. Оно избрано проведением или случаем, стечением обстоятельств или в результате биологических мутаций.
Оно призвано быть вместилищем поразительной энергии, поразительного света. Ручей в серебряном сосуде – это игра света. Заметим, что Роза – блондинка. Неземной красоты. У нее особенно белый цвет кожи.
У нее сияют волосы, как солнце. У нее белый-белый цвет кожи. Заметим, что вот это ее портрет, 14-летний, это соответствует ренессансному идеалу. Мы видим таких блондинок на картинах Боттичелли, мы видим таких блондинок в идеальном портрете венецианского возрождения XVI века на картинах Веронезы и Среднего Кициана.
Вот, то есть, вот этот идеальный свет, который пронизывает ее кожу, волосы и ее пенье. Это изумительный высокий голос, в котором нет усилия, нет примесей, который является чистым небесным звоном. То есть фактически инобытием света.
Это голос света. Она вся пронизана светом. И имя-то ее – это роза.
А роза – это такой мистический цветок. Если есть самый мистически окрашенный цветок, то это роза. О розе говорят Джульетта, роза связана с рыцарскими идеалами, роза мира Данила Андреева, роза как символ в оккультных… штудиях позднего средневековья.
То есть это такой маркированный цветок, а не просто общеупотребительный, самый популярный в цветочной симфонии. То есть огромная сверхчеловеческая энергия проходит через эту девочку. Огромная.
Я прежде всего упираю не на аллегорический цветок просто, а на мистическую розу. Мне кажется, этот момент здесь есть. Так вот, она еще не только свет в звуке, не только свет в удивительной красоте, в которой есть преломление света в волосах и коже, это еще свет добра, потому что она старшая сестра, она так-то заботится постоянно, пестует. Это защита.
Так что Вайоллет, которая упомянута как главный персонаж, рассказчик этого рассказа, она ведь поначалу была той опекаемой, защищаемой Розой. И она была как будто под сенью. Ей 12, Розе 14 в этот момент. Это момент счастливого ощущения, что ты под защитой сверхъестественного существа, а не просто старшей сестры, ангела.
Итак, заметим, что в какие-то ключевые моменты Роза выполняет функцию ангела. Помните, как она поет в хоре в церковном.
Вот это ощущение, что ангелы сошли на землю. Это ангельское пение. Заметим, что они в опере, то есть в профессиональном действии. Очень сложная опера Травиата, очень-очень музыкальная.
Самая музыкальная опера, наверное, в репертуаре вместе с Кармен. Я хочу сказать, что есть две оперы, в которых заканчивается одна волнующая мелодия, которая уносит тебя и начинается другая. Заканчивается один хит и начинается другой. Это опера, в которой нет ни одной паузы, ни одной музыки, которая не была бы маркированной, особенно мелодически ощутимой.
То есть любой простец, человек, не знающий музыки, не привыкший к классической музыке, будет захвачен Травиатой. Это самая увлекательная опера в музыкальном плане вместе с Кармен. Две таких оперы, где невозможно ни на секунду расслабиться. Ты все время находишься в ажиотаже.
Ну и там с этим рефреном. Я вру, конечно, но Па-бам, па-бам.
Вот эта вот линия любви, да, высокой любви, этот зов высокой любви, который по-вагнеровски проведен через всю оперу. То есть это опера огромной энергии.
Эта опера о подвиге любви, который совершила вроде бы падшая женщина. И это мелодрама, мелодраматическая проза. И там в конце просто слезы у всех на глазах.
Вот и после такой оперы Роза поет на автостоянке. И она, если угодно, эту оперу побеждает своим пением. Настоящее действие для тех, кто оказался на автостоянке, вот оно, вот это действие. Опера отходит на второй план.
Это великая опера, но на первый план выходит пение Розы. То есть, возвращаясь к мифам мы должны сказать, что она ангел, занесенный в нашу земную юдоль, не какую-то абстрактную земную юдоль, а в пространство неразрешимых проблем. Вот так я скажу. Это не просто ее земная жизнь, противоречивая, трудная.
Нет. Это пространство, этот мир пространства неразрешимых проблем. И тут оказывается ангел. Он занесен сюда.
В ней есть ангельское начало. Начало высшего мира. И первый урок нам, нашему мифу, это то, что в жизни гораздо больше ангелов и демонов, чем мы думаем. Что это окружает нас, что мы сталкиваемся с этим, что это не сказка, это наша реальность.
И мы должны во многом так видеть жизнь, чтобы ее не проиграть, не пропустить, не профукать. Мы должны видеть это высокое в жизни. Вот это высокое в жизни, ангельское начало, это она.
Потом это проявится в хоровом пении, когда ангельские голоса взмывают над хором, и мы просто трансцендируем в какую-то магическую ситуацию, ситуацию преображенного мира. Эти голоса способны изменить мир. Заметим, что уже больная Роза отказывается петь высокую музыку. Она отказывается петь эти арии.
Она поет шлягеры. Она поет песенки из рекламы. Она профанирует свой поразительный дар. Потому что в ней нет внутреннего импульса к чуду.
Пение – это чудо. Это эманация света, это явление света в жизни, явление сверхъестественного в жизни. Вот такая она. И смотрите, именно такие ангелы, которые оказываются среди нас, не думайте, я в тоном проповедника скажу, не думайте, что их нет на самом деле вокруг нас.
Просто это редкое явление. Это действительно редкость. Их можно и не встретить, но от того, что ты их встретил или не встретил, не следует, что их нет. В этом рассказе ангел есть как раз то самое редкое чудесное явление.
В этой самой больной семье он возникает. И смотрите, и тут же некое проклятие жизни. Действительно хорошо участница встречи Елена сказала про проклятие, про тот рок, который тяготеет над высшими явлениями жизни. Это тот ужас, который крадется за ангелическими явлениями.
А почему? Потому что они не защищены. Нет сопротивляемости. Слишком высоко, слишком мало привязки к энергиям жизни.
Слишком небесная, слишком уносящаяся ввысь. Помните, лицо запрокинутое ввысь на автостоянке. И смотрите, и вот оно, современный миф, от миф всегда конфликт. Вот явление света фактически произошло, явление чуда, эманация света в нашей жизни.
Вот произошло, чудо. И вскоре в 15 уже лет, через год приходит то самое страшное, темное, и приходит через тот канал, который открыт был, не так давно. Понимаете, это органический канал, это то, что не подвластно человеку, то, что может выйти из-под контроля в любой момент. Наше чудо, наше чудо и наше проклятие – это наш организм. Целый мир, в котором в любой момент может произойти что-то непоправимое, не только может произойти что-то поправимое, но может произойти что-то непоправимое. Я считаю, что любой миф должен включить в себя эту страшную зону, зону непоправимой порчи организма.
Что произошло с этой бедной Розой?
Произошло то, что она не могла проконтролировать никак. Ее организм взорвался. А именно потому, что в ней ангел был, именно поэтому автономный, предоставленный себе организм, гены, совокупность химических наследственных факторов привели к страшному отравлению, к экспансии темного начала в организме.
И именно пубертат для этого ангела был страшным порогом, половое созревание было тем кризисом, против которой в этом организме не было защиты. Никто не виноват, понимаете. Некая трагическая вина на матери лежит на ее отравленных генах, на ее наследственности. Заметим, что сама мать, какая она, чтобы была понятна связь дочери и матери.
Мать – железная женщина. Она с тяжелым диагнозом, но она привыкла с этим диагнозом бороться сама. У нее муж – психотерапевт, но мы не видим, чтобы он по-настоящему помогал ей как терапевт, и видим, как терапевт ее помочь не может. Он может помочь ей как муж, как близкий человек, нежностью своей, пониманием, своей добротой. Но не может помочь ей как профессионал. Но и своей болезнью занимается она сама. У нее железная воля, и она борется, в одиночку борется со своей болезнью, загоняет ее внутрь, она ее каким-то образом блокирует.
Она элиминирует, что-то с ней делает, и она остается в зоне социальной ответственности. Но это делает ее очень токсичной, страшной для окружающих, потому что она так давит, она тяжело переносима, она создает трудную атмосферу в семье. Я думаю, что это еще одна причина, кроме генного уровня, это причина психологического давления матери. То ощущение тяжести, которое в этой семье от этой чудовищной борьбы, которую мать ведет с собой, в этой семье ощущается.
Это проклятие семейное, и не только на генном уровне, и на уровне психологии от матери идет, от ее тяжести. И все это не выдерживает Роза и начинается вот это. Причем, заметим, что ее болезнь носит характер антитезы, то есть полностью противоположно ее высокому началу. Это пение, это подразительная красота, тут же порча подвергается красоте, она раздувается до пределов.
Ее красота, которая сохраняется, кстати, она по-прежнему красивая. Удивительная кожа, удивительные кудри волос. Вот она, над ней издевается: организм издевается над этой красотой, и она еще сама над ней издевается, потому что она надевает какие-то тренировочные штаны, какие-то размахайки, какие-то уродливые одежды. Она не следит за собой. И вообще вот эта вся ее болезнь все время носит характер порчи, насилия над собой. Она бьется головой об пол.
Она мнет свои груди, у нее нимфомания развивается. И это не каприз, а это ужасно воспринимается как необходимость даже, потому что она пытается как-то справиться с тем ужасом, который в ней творится, с этими голосами, и как-то это все свести к какому-то примитиву и к низшим потребностям организма, как будто все низкое в ней выходит на первый план в противовес высокому. И драма человеческая, драма вот этого столкновения низких энергий и высоких, энергии издевательских, я бы сказал, над человеком, унижающих человека, растаптывающих его, сталкивается с той высокой, бесконечно возвышающей ее.
Эта драма, эта мистерия просто разворачивается в ней самой. Это становление высокого и низкого, ужасная борьба, и это напоминает действительно конфликты в мифах, столкновения чудовищ и светлых богов, всевозможные превращения, заколдованности. Мы видим, что это как сказка, как сказка, где принцесса заколдована. В сказке обязательно заколдованным будет лучшее.
Принцесса эта будет самая красивая, самая чудесная. На нее не нарадуются все. Все посмотрят на нее и сразу как будто бы попали в поле света. И вот именно она будет заколдована.
Именно ее поразит вот эта магическая порча. Вот тот миф, с которым мы сталкиваемся, когда речь идет о Розе. Но про права участница нашей встречи Елена. Рассказ не о Розе.
Рассказ о семье. В целом. Рассказ о том, что происходит с людьми в этой ситуации. Это рассказ о семье и рассказ прежде всего о Виолетте, которая является рассказчицей. Теперь, после того, как мы разобрались с Розой, давайте посмотрим, что происходит в мире.
Что происходит в этом рассказе в мире психотерапии?
Дело в том, что есть службы, институции, есть рынок соответствующий. Особенность в том, что к этому рынку прямое отношение имеет отец.
Он участник этого рынка, он достаточно высокоплачиваемый психиатр.
А жена музыкантша. И музыкантша высокого уровня. Она концертирующая, выпускающая пластинки. То есть она звезда в области классической музыки.
Казалось бы у них должно быть много денег, но мы как видим, что без долгосрочной страховки они могут разориться, потому что вот такая оперативная помощь без страховки это огромные деньги. То есть даже они испытывают финансовые проблемы Хотя по идее их не должно быть. Но мы попадаем в этот мир, мир психологической поддержки, психотерапии, семейной психотерапии, лечебниц. И что мы видим? Мы видим, что мир не готов к этой проблеме.
Не готов. Они борются, они ищут и не могут найти. При том, что у них есть канал, есть отец, у которого связи, у которого экспертная оценка, возможности выбора.
Тем не менее, ничего не получается. Ничего не получается. Психотерапевты не готовы, клиники не готовы. Никто не готов к этой ситуации.
Такое ощущение возникает в этом рассказе, вы меня поправите, если у вас нет такого ощущения, что мир поразила какая-то болезнь, вроде эпидемии. Вот как ковид, понимаете, в свое время в Италии в той же. И институции, всевозможные службы и человеческие установления к этой эпидемии не готовы. Они оказались не в состоянии.
Ни человеческий материал не готов, ни инфраструктура не готова, ни практики, ни ритуалы. Все не готово, все оказывается неадекватно проблеме. Таким образом, никто не может помочь. Казалось бы, огромная индустрия существует в психотерапии, и ничего не получается.
Никакого толку. Это катастрофа настоящая. Мы наблюдаем настоящую катастрофу современного мира, которая не может справиться, не может даже как-то найти какие-то ходы, методики, какие-то.
Мы видим, что семейные психотерапевты, они вопиюще не способны адекватно реагировать на ситуацию. Главное, что они все находятся в ловушке. Они теряют человеческий состав, человечность, человеческие реакции на то, что происходит.
Они не могут проявить элементарную человечность. В них заперт человек, в этих психотерапевтах. Да, запер, действительно. И на это реагирует тут же очень чуткая Роза, она устраивает концерты.
И в конце концов семья, которая отчаялась уже не в Розе, а в системе, она солидарна с Розой. Уже они находят общие точки и соединяются в бунте против системы. Даже отец бунтует, все смеются, все издеваются. Это издевательство над системой это то немногое общее, что может быть между ними.
Потому что семья находится в катастрофе, в распаде, в ужасном состоянии. И там множество внутренних конфликтов, при том, что все люди прекрасные, замечательный отец, замечательная мать, Виолетта, Роза, чудесный человеческий состав, а семья просто гибнет.
И вот они соединяются только в своем смехе и в издевательстве над системой. Система просто настолько не готова к этой ситуации, что от нее только вред. Не то, что пользы нет, вред.
Вот какая картина наблюдается. Катастрофическая. Современный благоустроенный мир, мир, который в наших широтах и в тех культурных меридианах, на которых мы пребываем, не знает голода, и человек многие проблемы решил, он не может решить проблемы самого себя. Он запутался с самим собой, потерял себя. Это ужасная проблема, к ней никто не готов. Такое ощущение, что это человечество столкнулось с новой проблемой и совершенно к этому не готово на уровне человечества.
Вот такая у нас ситуация. Но на этом сказка не заканчивается. Это сказка. Но не та сказка, которая противопоставлена жизни, а та сказка, которая вырастает из жизни, из ее проблем, которая может случиться с каждым.
Первая сказка – это доктор Шизан.
Это доктор, который, по закону валентности должен быть чем-то похож на саму Розу. Он должен болеть болезнями века.
И он, очевидно, что он больной. Потому что то обжорство и болезненное ожирение, которое у него есть, это не раблезианская избыточность, это не радостная самореализация универсального человека, как в бытность Рабле в XVI веке. Это толстый человек, его было просто много, понимаете? Он как бы стремился сам стать миром. Он радостно разворачивался в этом мире и устраивался.
Нет, мы теперь понимаем, что это болезнь, что это болезненное обжорство, и что он сам с диагнозом просто, тут даже неважно каким. Мы не хотим разбираться в нем, потому что этот человек не принадлежит себе.
Он валентен не только ожирением с Розой и тем, что он платит болезнью за высокие дары. Это тоже второй момент валентности, но есть и третий. В нем есть чудесная энергия, как в Розе.
Чудесная энергия. Какая? Ну, во-первых, он эмпат. У него есть дар проникать, мгновенно проникать в мысли и чувства человека, становиться как бы на его точку, жить его жизнью.
Вот такой волшебник. Замечу, что эмпат – это современный волшебник. В современном мифе одна из главных заколдованностей и проклятий – это уколоться веретеном, как в сказке, и вот, что называется, подхватить какую-то, ну, подхватить это в кавычках, какую-то психическую патологию. Это… Очень распространено.
Если прямо патологии уж совсем страшной нет, все равно мы все пограничные, мы все не можем, маемся, у нас упадок сил, апатия, депрессия. Мы осаждаемы демонами со всех сторон. Это наша беда. Это наша сказочная заколдованность.
А есть сказочные волшебники. И главный волшебник современного мира – это эмпат. Тот, кто проникает в мысли другого, в чувства другого, за тем, чтобы пережить их, чтобы быть с ним и помочь ему. Такие волшебники тоже есть.
И тоже, конечно, их мало. Все хорошее, по-настоящему хорошее, все стремящееся к какому-то максимуму, все это в мире есть, всего этого в мире мало. И роптать по этому поводу не имеет никакого смысла. Надо радоваться, что это есть, и искать.
Искать не только вовне, но и в себе. Надо эти волшебные начала искать в себе. Так вот этот доктор - волшебник, волшебник эмпат. Это первое.
Второе, в нем есть дар театральный, дар творческого разыгрывания. Он, в сущности, всю жизнь превращает в некий спектакль, в, своего рода, арт-терапию. И все приглашены участвовать в спектакле: веселом, комедийном спектакле.
Это смех, это шутки, это обмен репликами веселый. Это клоунада. Мы вдруг видим, что лекарство современного мира, главное противоядие современному миру – это смех. Это веселый смех не над кем-то, а с кем-то.
А если над кем-то, то над собой. Вот. Это над собой и с кем-то. Веселый, чрезвычайно очистительный смех, катарсический смех.
Он весь в стихии смеха, которая есть та самая другая энергия света. Вообще встречается одна энергия света, это поющая Роза, с другой энергией света смеющийся доктор. Мы знаем, что он смеется, все время смеется, что вся его терапия на смехе строится. Какова задача смеха? Самая-самая высокая задача смеха – это сломать барьеры.
Сколько в нас барьеров? Сколько в нас вот этих стен? Мы все находимся в лабиринте. Идем, упираемся в стену, поворачиваем, упираемся в стену, еще поворачиваем в стену. Направление неясно, везде стены, везде ограждения. Мы как будто оказались в современном городе, где если что-то не ограждено, то скоро будет.
Везде строят заборы, строят калитки с кнопками, и мы иногда не знаем, где кнопка. Это символическая ситуация, так же происходит и с нами, внутри нас. Мы не знаем, где кнопка, как открыть. Закрываемся все время. И смех – это великое освобождающее начало.
И оно освобождает не просто тебя внутри, оно освобождает и внешние барьеры, которые разделяют человека с человеком. В смехе легко соединиться, в смехе легко найти путь от одного к другому, в смехе легко соединиться и самим собой обрести точку цельности. Вот смехотерапия, свет смеха – это великое начало доктора. Беда в том, что методически это нельзя разработать.
Невозможно алгоритм вывести. Это человеческий талант. Это или дано, или нет. И дальше мы вдруг выясняем, что у нас есть ангел, занесенный в эту земную юдоль заколдованный, проклятый, и у нас есть волшебник-святой.
Масштаб его волшебства и его святости проясняется особенно, когда доктор умер. И вдруг мы видим эту картину, и она вот опять совершенно подобна мифологии и каким-то самым-самым грандиозным сказкам и сказочным жанрам. Когда вот эта толпа больных, трясущихся, наевшихся таблеток, чтобы не устроить скандал в церкви, на кладбище. Когда эта огромная толпа идет на похороны…
Продолжение в части 2
Читаем вместе с ТГ Литклуб Youcanlive
Иллюстрация @youknowanfisa