Разбор сделан Свердловым Михаилом Игоревичем в предновогодней лекции в Центре психологии и развития Юкенлив.
"Прежде всего я очень рад, что тот, кто выбирал тему лекции выбрал именно такую. Не Рождество вообще в литературе, не святочный рассказ вообще или рождественские рассказы, а именно “Рождественскую песнь”. Мне очень нравится эта тема, потому что это не только лекция о произведении замешанном на чудесах, это и лекция о произведении, которое само стало чудом.
В 1843 году Диккенс, который, как часто бывает нашей жизни, создал свой шедевр из житейского ссора, ему нужны были деньги… И он решил создать короткое произведение с расчетом на успех и на коммерческий прорыв. Причем его издатели, были не вполне уверены в этом успехе, они сомневались, и представьте себе, что это произведение появилось за счет автора, уже знаменитого Диккенса, который снискал лавры, и он быстро отбил затраченные средства и разве что мог сетовать, что выручка была не такая, какую он запланировал.
Он запланировал какие-то очень большие деньги, тысячу фунтов хотел получить. Это очень много. Получил, по-моему, 700. Не добил до своих жадных аппетитов.
Диккенс любил деньги. Ему было на что тратить эти деньги. Но я бы так сказал колоссальная известность и стремительные коммерческие результаты это случилось, но не только это. Сразу стало ясно, что Диккенс сделал гораздо большую ставку, чем обычная литературная ставка. Он изменил, ну, скажем, то, что так трудно менять, то, что так трудно подлежит изменениям.
Он изменил саму бытовую историю Англии. Он, если воспользоваться гиперболой, изобрел Рождество в Англии. Ну, конечно, нужно сделать много поправок к этому утверждению, но в каком-то смысле эта гипербола имеет право на существование. Это чудо, чудо изменения английских традиций или, если угодно, закрепления английских традиций, введения того, что было стихийно и недооформлено, введение ритуала в повседневность, в привычку. Вот что сделала рождественская песня Диккенса 1843 года.
Разумеется, англичане праздновали Рождество. Разумеется, дети отправлялись на каникулы. Разумеется, уже в ходу были индейки, и все куриное семейство подавалось к столу. Это описал еще за 20 лет до Диккенса Вашингтон Ирвинг, американский писатель.
Все это было, но в этом еще не было духа Рождества, не было мифологии Рождества в полной мере, не было ауры и, соответственно, канонизации, закрепления обычая как сакрального и необходимого.
Диккенс вёл именно такое празднество Рождества, какое описано в “Рождественской песне”, в порядок вещей. Это стало национальной закреплённой традицией. Представляете, какое чудо совершила литература 19 века – это вообще век литературных чудес.
Я не раз говорил на наших клубах, что писатели именно в 19 веке имели возможность изменять мир. Их часто упрекают позднейшие критики в наивности. Вот они так наивно верили в то, они наивно верили в это. Но между тем, никакими наивными они не были, они были действенными.
Многие писатели меняли ситуацию, меняли институции, установления, обычаи. Диккенс среди всех реформаторов от литературы был самым успешным. Каждый успешный роман Диккенса вызывал общественный взрыв, дискуссию в печати, парламентские акты.
Он менял ситуации в закрытых школах, в тюрьмах, в работных домах, на фабриках. Он менял ситуацию в судопроизводстве. После него Англия была не такая, как до него. И ему суждено было поменять еще и бытовую культуру Англии именно в том направлении, о котором я сказал.
Вот какой писатель был Диккенс. И здесь бытовая культура и общественные установления, они как бы сплелись и соединились в этом чуде. Дело в том, что рождественский проект Диккенса вырос из заказа на статью, проблемную статью о детском труде.
Он прошел через страшные испытания. Его семья low-middle, то есть нижний порог среднего класса, с какой-то иллюзией нормального существования, мгновенно разорилась из-за волюнтаризма и легкомыслия отца, который играл, делал долги, шел на сомнительные мероприятия, и отец угодил в долговую тюрьму, а он сам отправился на фабрику ваксы.
Он стал жертвой одной из величайших проблем Англии 19 века именно жертвой эксплуатации детей Какие условия труда? Ужасные. Это очень вредное, смертельно опасное производство. Кстати, его устроили родственники на эту работу.
А он был впечатлительным, ужасно амбициозным ребенком. И для него, конечно, это была и травма, и моральная пытка. Он это все испытывал очень тяжело.
И это было для него ударом по здоровью, он был очень хрупким, болезненным ребенком. В общем, он был на грани. Чудом спасся он из этой фабрики, пошел в школу.
И из страшной нищеты, из самого низа он вылез через журналистику, через стенографию. Представляете, он был одним из самых выдающихся стенографов Англии. И так получилось, что он своим детством получил право представительствовать за бедных, за умирающих, мерзнущих, глотающих эту сажу.
Он стал представителем всех бедных, всех, кто мерзнет, всех, кто голодает. Он взял на себя такую миссию и взял ее не как парламентский оратор, не как человек, причастный к власти. Диккенс никогда нигде не состоял и государство вообще не любил и сторонился, он все эти функции выполнял только как писатель.
Представляете, из статьи о детском труде и из гениальной коммерческой идеи, что можно получить большие деньги за рождественскую историю. Из этих двух идей рождается этот гениальный проект. И заметим, что детского труда в рождественской песне нет. Но он сам сказал, написал заказчику, что это будет удар 20-кратный усиленный удар молота? Нет, сказал склонный гиперболом Диккенс.
Нет, это в 20 тысяч раз усиленный удар. Но эта гипербола, мне кажется, оправдалась. Начал я с того, что сказал, что Диккенс не был просто социальным реформатором, он не был просто оратором, он воспользовался двумя самыми сильными сильными орудиями 19 века: первое это творческое воображение, второе это проповедничество. Он использовал литературу как проповеднический рупор, потому что Диккенс один из самых выдающихся христианских писателей Европы 20 века. И это было отмечено никем иным как Достоевским. Достоевский назвал Диккенса самым выдающимся христианским писателем XIX века.
И переходим от пролога уже к самой повести и к ее чудесам первого порядка. Давайте сделаем так, мы разделим анализ этой повести на строфы, так же, как сама повесть разделяется на строфы. Помните, в повести пять строф, пять частей. И мы тоже наш анализ разделим на строфы.
Каждая строфа – это то или иное чудо. Итак, первая строфа и первое чудо – это совершенно удивительный синтез, казалось бы, несоединимого. Итак, первое – это в высшей степени мрачное произведение. Мы видим голодных детей, мы видим ужасную британскую погоду: пронизывающий, страшный холод, сырой, с туманом, нездоровый, болезненный.
В Диккенсовских произведениях этот климат требует от человека солидарного сопротивления, поддержки. Человеку нельзя оставаться один на один с природой в этих городах и пригородах. И вот этот ужас холода, голода, эксплуатации, отчуждения, все это чувствуется у Диккенса. Итак, это очень мрачное произведение, и это очень веселое произведение. Это одновременно и очень мрачное, и очень веселое произведение.
Потому что тут на каждом шагу юмор. Оно брызжет юмором, радостью, и, как замечательно отметил Честертон, биограф и поклонник Диккенса, можно сказать, христианский защитник христианского писателя, что с самого начала даже мрачные картины как бы чреваты юмором, и в них есть потенциал веселья, и мы чувствуем, что будет поворот, что будет преодоление. Это очень мрачное и это очень веселое, радостное произведение одновременно.
И это не только в динамике проявляется: сначала мрачное, потом радостное. В этом нет ничего удивительного. А в синхронии на одной и той же странице рядом ручка дверная, которая превращается в компаньона Марли. Это смешно, это весело, это карнавально.
Итак, веселое и одновременно мрачное. И это переплетается, пока не преодолевается апофеозом. Это раз.
Во-вторых, как заметил тот же Честертон, это одновременно языческий праздник и христианский.
Удивительно, как это сочетается. Что делают герои Диккенса? Чем они занимаются? Они едят! Это Рождество, где едят в узком домашнем кругу. Вот эта самая индейка и курица, это по-разному было, индейка отныне становится главной, разумеется, героиней Рождества после Диккенса.
Это то, что каждый, пусть и бедняк, тащит в свой дом, чтобы вокруг этой индейки, которую они, может быть, целый год не видели и даже забыли, как она выглядит, чтобы вокруг этого пиршества образовать семейный круг. То есть еда оказывается чрезвычайно важным моментом.
Он придал этому новую сакральность, где языческие инстинкты, рудименты, остатки соединил с христианской этикой. Это новый синтез христианства и язычества. Дело в том, что ничего в этом страшного нет, в этом синтезе. Язычество нам присуще, никуда мы от него не денемся.
И все эти языческие ритуалы, они, конечно, остаются в нашем быту. Прежде всего, что такое язычество? Язычество – это как бы заклинание быта. Давайте есть индейку, чтобы и дальше в течение года с голоду не помереть, чтобы была полная чаша. Это не христианская идея, это языческая идея.
И как бы переплести это с высшей этикой, одно вложить в другое – это поразительная идея Диккенса, который вообще не стеснялся этой еды. Он подробно описывает, что каждый член семейства вкусил. Сколько отрезали, как брызнул сок. Первое блюдо, второе блюдо.
Описывает в одном семействе, в другом семействе. И, наконец, апофеозом является чудесное открытие Скруджа, что великая радость найти самую жирную индейку, индейку, которая непредставима в бедном доме, индейку как гиперболу индейки, ее заказать! И вдруг вывалить ее перед ошеломленными бедняками, что-то небывалое и что-то неописуемое.
Скажем, к примеру, что итальянское или испанское Рождество, они ритуальные очень, все расписано. А здесь гурьба детей, гомон, гвалт, хаос, но домашний хаос. Какой-то естественный шум, а не стихия благоговения.
Христос пришел в мир, как на юге. Практически в этом произведении нет благоговения. Мол тише. Христос родился. Нет этого. Шумят, галдят, орут, смеются, пляшут, бесконечно пляшут. Вот эта языческая пляска, ноги давят друг другу. И, как всегда у Диккенса, масса недоразумений.
Тот наступил на этого, сбил того, дети осыпали полностью кого-то из гостей и прочее. Это тоже синтез языческого и христианского совершенно удивительный.
И, наконец, я бы сказал, это синтез, третий чудесный синтез, это маленького замкнутого мирка: «Мой дом, моя крепость».
Действительно, английская погода и социальные условия требуют от каждого немножко отгородиться и британскому туману противопоставить свет окон. Замкнутое пространство, теплое, в тесном кругу – это проявление особой солидарности малой группы семейной, враждебному и угрожающему миру. Вот узкое домашнее Рождество, не площадное, не коллективное, а малое – только семья и ближайшие родственники или друзья семьи. Вот тот тип Рождества, который канонизировал Диккенс.
Это с одной стороны, а с другой стороны, масштаб, этот пролет над далекими областями Британии, мрачные пропасти Земли, этот дух нынешнего Рождества связывает далекое и близкое. Общенациональный масштаб, с масштабом маленькой хижины, может быть и ветхой, но где собирается тесный круг.
Вот пример соединения прежде несоединимого, который сотворяет Диккенс в «Рождественской песне». Итак, это первая строфа.
Вторая строфа требует от нас понимания изначальных условий, состояния мира, в который нас втягивает Диккенс. Я об этом уже сказал, давайте заострим.
Итак, в изначальной ситуации рождественской песни очень важны два обстоятельства. Первое – это социальный разлом. Социальный разлом катастрофический. И это очень важно в изображении этого разлома, что Диккенс вообще не верил в революции, даже не очень верил в реформу.
Он, который так повлиял на законодательство, так повлиял на условия разных институций, не верил. Он не верил в сами институции. Он не верил в государство. Он не верил также в реформаторов и революционеров, которые могут все изменить.
И если мы внимательно читаем “Рождественскую песнь”, мы видим, что никакого планомерного государственного изменения или изменения бунтом снизу невозможно. И мы видим фундаментальный разлом между богатыми и бедными. Между теми, кому гарантирован избыток, и теми, у кого нет самого элементарного. Мы видим трущобы, которые не устранить.
Нет перспективы прогресса у Диккенса. У него нет идеи, что сегодня трущобы есть, а завтра их не будет. У Диккенса может быть чрезвычайно счастливая концовка, как обычно у него и бывает, но никакой идеи прогресса у него нет.
Так что вот бедняки живут в страшных условиях. Сможет государство устранить это? Диккенс считает, что нет, что это болезнь страны, это болезнь цивилизации.
Он говорит, что эта болезнь не может быть вылечена государством или обществом. Нет, нет. Вот такие ужасные явления жизни Диккенс показывает как систематические, тотальные, как присущие. И оттого становится особенно страшно потому что это и есть состояние мира. Теперь перейдем к обсуждению персонажей. Поговорим про Скруджа.
В чем его беда? Скрудж, мы уже в первой истории видим, когда дух прошедшего Рождества перемещает Скруджа в детство, мы видим, что он одарен всеми дарами.
Кроме ума и сметки, которая была ему свойственна в высшей степени. Он не просто так сделал деньги. У него была любящая душа, у него были духовные порывы. Он был и нежным, и любящим.
Все было у него. Что же с ним произошло? С ним произошли две вещи. Самая примитивная и очевидная вещь, он поддался магии денег. Но почему он поддался и как? Дело в том, что столкнувшись с холодом мира, это с самого начала произошло, ведь он же в этой ужасной школе, холодной, отчужденной школе-пансионате, он один.
Все разъехались на Рождество, его не забирают. И хотя его забрали, в конце концов, но сколько же он натерпелся прежде.
Он столкнулся с этим холодом мира и получил травму этого мира. И вот, когда пришел черед испытаний, когда и детство, и первая юность прошли с их порывами, как преодолеть этот холод мира? И есть универсальная стихия, которая позволяет защититься от мира. А защититься лучше всего как? Лучше защита – это нападение, это уничтожение.
Обрести некую власть абстрактную, но несомненную власть, которую дают деньги. Деньги - это независимость деньги, это дистанция, и не просто дистанция горизонтальная, а вертикальная: “Я стою над и не трогайте меня. Я сам по себе. Не подходите ко мне. У меня есть защита.”
Это деньги. Он увидел огромную силу денег. Убедительность денег. Деньги – это аргумент в этом холодном мире.
И он попался. И мы видим, что Скрудж служит деньгам, он их раб.
При это очень важно обозначить, что он не ворует. Махинаций никаких. Он абсолютно законопослушен.
“Я делаю все, что требует от меня общество. Я плачу налоги”, - говорит он. “Что вы ко мне пристали? Если кто-то беден, значит плохо трудился. Это он сам виноват. Пускай сам разбирается каждый со своими делами”, - вот что он говорит.
Он не преступник. Он черствый Мы знаем уже вскоре, когда дух прошедшего Рождества нам кое-что открыл, мы знаем, что он черствый, но только поверхностно черствый человек, хотя эта поверхностная черствость может его погубить.
Он выводит закон холода, Он считает это знанием, он считает это мудростью. одним словом он попался не только на магию денег, но и на магию британской философии общественного блага в кавычках. Общественное благо - это мощь власть имущих. Это государство - не благо для последнего нищего, его нужно как-то причесать утилизировать к делу какому-то, может быть, отнести. И он что говорит? У нас есть тюрьмы и работные дома, говорит. Пожалуйста, вот проблемы нищих решаются с помощью институций.
Есть институция, я оплачиваю ее налогами. Вот что он говорит, Скрудж. Итак, он. попался на двойную магию.
Магию идеи, которая, конечно, идет от дьявола в конечном счете. По Диккенсу. Это и есть дьявольский крючок. И магия денег тоже идет от дьявола.
Это болезнь свойственна ситуации развития, ситуации индустриализации, новых производств. Это ситуация отчуждения на всех уровнях. Мы видим, что обществу, миру грозит отчуждение.
Контора. Вот работодатель, вот клерк. Между ними что? Отчуждение. Я себе даже угля не беру. Мерзни. Видишь, как я от зари до зари над книгами конторскими корплю. Переписывай. И ни на минуту тебе нельзя опоздать.
Это отчуждение между работодателем и наемным работником. И отчуждение всегда чревато войной, душегубством. Дальше. Биржевикам нет дела того, что происходит в обществе. Они отгорожены, отчуждены биржей от мира и общества. Дальше. Еще одно отчуждение – это отчуждение слуг от тех, кому они служат.
Мы видим, когда дух будущего Рождества показывает возможную ужасную перспективу, как Скруджа обворовывают, как прачка – это та, кто ворует белье, курьер – тот, кто прикарманивает белье. Собственность и деньги. Мы видим, как все, кто служит отчужденному человеку, отчуждают его собственность. Итак, во что превращаются те, кто служит? Они превращаются в крыс.
Они превращаются в мародеров. Они только и ждут, чтобы урвать кусок. Это опять отчуждение. Мы видим отчуждение в семье.
Сначала отец отчуждал маленького Скруджа, теперь Скрудж отчуждает племянника. Мы видим, что та общность, которая возможна между людьми, она разрывается, что есть постоянная опасность разрыва, и, наконец, мы видим отчуждение в самом человеке. Человек отчуждает самого себя. Скрудж себя отчуждает от всего: от наслаждения, от веселья. Он как бы отрицает, скажем так, радостную сторону бытия, утверждая, что ее нет.
Есть только гарантии, есть только статус, есть только успех совершенно абстрактный, а человечности нет, и он отчуждает в себе человечность. И мы видим как он старательно это делает. Это его позиция.
Дома у него холодно и неуютно. Вещи против Скруджа. Он и их отчуждает, он с ними раздружился, они против него, и совершенно естественно, если так будет продолжаться, вещи убегут от него, как в нашем знаменитом стихотворении Федорино Горе. Они попадут к этому демону, который замыкает пищевую цепочку.
Скрудж не замыкает пищевую цепочку, нет, ее замыкает старьевщик в этой трущобе. Он последний. Он в том аду, куда попадают все отчужденные вещи.
Посмотрите, как живут вещи и вещный мир в домах тех бедняков, которые любят друг друга. какая трепетность в каждом элементе домашнего быта. Этот стульчик какой-нибудь, понимаете? Этот ножик, которым режут индейку. Ну и, конечно, каждый из продуктов питания, который на столе.
Вещи могут быть величайшими друзьями человека. Они могут быть одухотворенными. Но это если преодолеть отчуждение.
Следующая строфа наша - это преодоление отчуждения.
А как его преодолеть? Как вообще добиться перемен? За счет чего Диккенс так эффективен в своих реформах? Он обращается просто к читателям, к их сердцам, к каждому из них доверительно, как к единственному другу и говорит «наивно». Спросите свое сердце, чего оно хочет, чего оно алчет. Потому что вы, прежде всего, вы отчуждены от собственного сердца.
Человек одарен от природы чрезвычайными дарами. Ну, как не вспомнить об этом? Давайте вспомним, и, конечно, и тут вступает в этой строфе дух рождества. Рождество это тот праздник который просто напоминает нам о дарах. Прежде всего у Диккенса - это праздник даров, Христос пришел как провозвестник новой общности, он пришел сказать, что человек должен прилепиться к человеку, что люди должны составить особого рода группу, что люди должны особенным образом сообщаться друг с другом, человек живет потому что у него есть жизнь: ее миссии и дар, ее назначение, вектор, какой-то шанс в этой короткой жизни сделать одно доброе дело по отношению к другому. Второе, третье, чем больше, тем лучше.
Это же величайшее поприще. Вот что сказал Христос. Жизнь – это поприще в интенции к другому. Жизнь – это поприще, где ты можешь сделать добро многим, хотя бы одному, хотя бы двум, хотя бы трем, чем больше, тем лучше, но и один хорошо.
Делай. Какой это великий дар, какая возможность, а Диккенс добавляет: какая радость, какое чудо, какой фейерверк, какое веселье, какая пляска. Почему так пляшут, так едят, так смеются, так орут в хороших домах у Диккенса? Потому что в стихии добра, приязни, интенции друг к другу становятся сильнее. Не просто хорошо, не просто счастливо и радостно, но это единственный способ сопротивляться холоду мира и смерти.
Ведь вокруг нас мрак. Ведь мрак, если мы не противопоставим мраку, огонь человечества, который указал нам Христос, то что же мы будем делать в этом мире? Он нас сожрет. Нам не останется ничего тогда. Это единственная пища наша.
И когда такая пища есть, пища добра, приязни, интенции к другому, тогда мы будем пожирать нашу индейку с удвоенной энергией. Потому что у него все, что происходит, танцы, крик, еда, питье – это не еда за себя. Это еда вместе.
Каждый из бедняков съел по маленькому кусочку индейки и еще более маленькому кусочку пудинга. Но он съел не один кусочек. Если восемь человек сидит за столом, каждый съел восемь кусочков, потому что он ест свой и остальные семь. Он ест свой, радуясь за себя, но гораздо больше радует за то, что едят другие.
Представляете, что такое коллективная трапеза? Это умноженное удовольствие кусочка. И тогда можно насытиться маленьким кусочком, если ты радуешься, другим маленьким кусочкам, доставшимся твоим родственникам, всем, кто сидит за столом. Это же такой дар. Дар кумулятивного эффекта души-сердец.
Как жил мир до христианской великой революции сердца? Он жил, деля мир на своих и чужих. Свои, ну, они свои, конечно. Уж со своими-то мне хорошо, но рядом чужие, и я их знать не хочу. И с ними можно делать все, что угодно.
“Да нет, нет чужих-то”, - говорит Христос. “Все свои!”
Человечество – это круг. Человечество – это семья. И Христос научил человечество новой семейственности. Вот какой дар дал Христос.
И мы в этот праздник вспоминаем и празднуем этот дар. Что Диккенс проповедует через проповедь Рождества? Он проповедует семейный праздник, праздник великого семейного чуда, а именно направленности к другому, радости за другого, интенции к другому и распространяет этот семейный праздник на все более и более широкие сферы. Как бы семейный круг расширяется, расширяется от одного очага к другому, уже два очага к третьему, три очага, тут уже те, кто не могут греться у очага, почему не помочь им. И вот, собственно говоря, Эти ужасные призраки, которые так пугают Скруджа, это величайший дар.
Диккенс показывает холод, отчуждение универсальное, пронизывающее все. Мир может на грани. И все от тебя зависит. От тебя в первую очередь.
Ты богат. Какие возможности у тебя есть? Сколько радости ты можешь доставить себе и всем. И вот тогда, когда все это соединилось, прошедшее, настоящее, будущее, великие возможности, великие опасности, когда все это открылось, как дар Скруджу, конечно, ведь за Скруджем стоит любой читатель, каждого читателя можно уличить в какой-то скруджести.
Скрудж переводится как сжатие, в тебе тоже есть что-то сжатое и ты тоже имеешь за собой этот грех. В каждом это есть потенциал, но в каждом есть это сжатие скруджа.
Но посмотрите в себя. Такая проповедь, обращенная к каждому, рождественское резонирующее, праздничное.
Итак. величайший дар - не организованный государством. Благотворительность - это прежде всего благотворительность сердца.
А рождество это удар колокола, который пробуждает душу и говорит: “Ну, какое же это величайшее счастье и дар жить вместе и делать добро, как дышать.”
Это можно вспомнить, можно проснуться, потому что Скрудж на самом деле как спит, он в оцепенении, в этом холодном оцепенении,и он, наконец, очнулся.
И вдруг этот очнувшийся, возрожденный Скрудж, который видит, что полог его кровати на месте и кольца на месте… И вместо того чтобы каяться, говорить я все замолю, тут же на колени, например, грохнуться, рыдать.
А он смеется, он радуется, он становится мальчишкой, он прыгает, он бежит быстрее. Неужели я могу делать добро, неужели я могу все исправить? И можно помочь мальчику Тому. Этот мальчик - это драгоценное существо, понимаете, это свеча, это величайший огонь любви, который едва-едва горит, его надо сохранить, эту жизнь надо продлить. Каждый год продленной жизни – это невероятное чудо, потому что от него исходит радиус света, и Скрудж бежит спасать, быстрее, вприпрыжку. Тут же он… Он показывает, как можно жонглировать добром. Он одним махом осчастливил и кучера-курьера, и мальчишку, дав ему на чай, и прислав огромную эту индейку на стол клерку, которого невероятно запугал до этого.
И вот Скрудж, превратившийся на старости лет в постоянно прыгающего, поющего мальчишку, летит, быстрее летит. Каждый его добрый шаг есть игра, веселье, детскость.
Так вот, я говорил о том, что его спас племянник. Чем? Не увещеваниями, не проповедями, а смехом. Вот эта поразительная щедрость писательская Диккенса, изобретательность, дала нам величайший парадокс. Как реагирует племянник на, ну, прямо скажем, на поступки и жесты Скруджи, которые граничат со злодейством.
Ему смешно. «Ну как?» Как не принимать святки? Как это не любить Рождество? Это так смешно, это глупо. Он такой чудак. Он чудаковатый дядюшка.
Он превращается в чудаковатого дядюшку. Этим смехом, весельем, этими розыгрышами, изображением Скруджа. Они ведь смеются над ним, разыгрывая сценки с ним. Они просто спасают Скруджа, они дают ему шанс.
Вот он святой, сакральный смех стихия преображающего смеха, смех как любовь как шанс
Вот какие возможности есть у человека и, конечно, на этом пути сильнейшая сцена это встреченный добродушный джентльмен, который собирает деньги на благотворительность. И как в него вцепился Скрудж, как он прошептал сумму, изумив его. Оказывается, деньги, те же самые деньги, проклятые, несчастные, такая великолепная штука, такой праздник, такой фейерверк, ты просто можешь раз, и сделать кого-то счастливым! Боже, какое чудо! Это же представить себе с затаённой улыбкой, как будут радоваться люди. И эта радость возвращается тебе бумерангом. Она твоя радость. Вот финальная сцена рождественской песни, чрезвычайно мощная.
Я хочу сказать в заключении моей торжественной речи, посвященной нашему празднику, что это убедительно. Я не вижу никакой наивности здесь. А если наивность есть, то она прием. Как легко это сделать на самом деле.
Ну только поверни хрусталик глаза, поверни колесо сознания. Ну не будь идиотом, в конце концов. Какой же он идиот, чудак. Какой же он просто глупый оказывается.
Недаром же племянник смеялся. Он в инерции своего эгоизма. Ну, сбрось ты ее. Двойная, тройная, удесетеленная радость будет. Прежде всего, я тебе обещаю, а потом только общественное благо. И думать о нем даже не надо. Диккенс – гениальный реформатор.
Он не говорит нам, думайте об общественном благе. Общественное благо – это абстракция. Нет, поймай нищего и дай ему денег. Поймай благотворителя и дай ему денег.
Приди к племяннику, сделай конкретное доброе дело. Это энергия, это тепло. Не надо никакого общественного блага, как идеи. Глупости.
Делай добро конкретно, сейчас, здесь. Вот что говорит Диккенс. Если вы начнете это делать, благо как-нибудь придет. Не ваше дело.
Ваше дело – конкретные дела. Мое дело сегодня было поделиться с вами лекцией. Спасибо. Всех с Новым годом и Рождеством.
Покайтесь, грешники. Шучу."
"Прежде всего я очень рад, что тот, кто выбирал тему лекции выбрал именно такую. Не Рождество вообще в литературе, не святочный рассказ вообще или рождественские рассказы, а именно “Рождественскую песнь”. Мне очень нравится эта тема, потому что это не только лекция о произведении замешанном на чудесах, это и лекция о произведении, которое само стало чудом.
В 1843 году Диккенс, который, как часто бывает нашей жизни, создал свой шедевр из житейского ссора, ему нужны были деньги… И он решил создать короткое произведение с расчетом на успех и на коммерческий прорыв. Причем его издатели, были не вполне уверены в этом успехе, они сомневались, и представьте себе, что это произведение появилось за счет автора, уже знаменитого Диккенса, который снискал лавры, и он быстро отбил затраченные средства и разве что мог сетовать, что выручка была не такая, какую он запланировал.
Он запланировал какие-то очень большие деньги, тысячу фунтов хотел получить. Это очень много. Получил, по-моему, 700. Не добил до своих жадных аппетитов.
Диккенс любил деньги. Ему было на что тратить эти деньги. Но я бы так сказал колоссальная известность и стремительные коммерческие результаты это случилось, но не только это. Сразу стало ясно, что Диккенс сделал гораздо большую ставку, чем обычная литературная ставка. Он изменил, ну, скажем, то, что так трудно менять, то, что так трудно подлежит изменениям.
Он изменил саму бытовую историю Англии. Он, если воспользоваться гиперболой, изобрел Рождество в Англии. Ну, конечно, нужно сделать много поправок к этому утверждению, но в каком-то смысле эта гипербола имеет право на существование. Это чудо, чудо изменения английских традиций или, если угодно, закрепления английских традиций, введения того, что было стихийно и недооформлено, введение ритуала в повседневность, в привычку. Вот что сделала рождественская песня Диккенса 1843 года.
Разумеется, англичане праздновали Рождество. Разумеется, дети отправлялись на каникулы. Разумеется, уже в ходу были индейки, и все куриное семейство подавалось к столу. Это описал еще за 20 лет до Диккенса Вашингтон Ирвинг, американский писатель.
Все это было, но в этом еще не было духа Рождества, не было мифологии Рождества в полной мере, не было ауры и, соответственно, канонизации, закрепления обычая как сакрального и необходимого.
Диккенс вёл именно такое празднество Рождества, какое описано в “Рождественской песне”, в порядок вещей. Это стало национальной закреплённой традицией. Представляете, какое чудо совершила литература 19 века – это вообще век литературных чудес.
Я не раз говорил на наших клубах, что писатели именно в 19 веке имели возможность изменять мир. Их часто упрекают позднейшие критики в наивности. Вот они так наивно верили в то, они наивно верили в это. Но между тем, никакими наивными они не были, они были действенными.
Многие писатели меняли ситуацию, меняли институции, установления, обычаи. Диккенс среди всех реформаторов от литературы был самым успешным. Каждый успешный роман Диккенса вызывал общественный взрыв, дискуссию в печати, парламентские акты.
Он менял ситуации в закрытых школах, в тюрьмах, в работных домах, на фабриках. Он менял ситуацию в судопроизводстве. После него Англия была не такая, как до него. И ему суждено было поменять еще и бытовую культуру Англии именно в том направлении, о котором я сказал.
Вот какой писатель был Диккенс. И здесь бытовая культура и общественные установления, они как бы сплелись и соединились в этом чуде. Дело в том, что рождественский проект Диккенса вырос из заказа на статью, проблемную статью о детском труде.
Он прошел через страшные испытания. Его семья low-middle, то есть нижний порог среднего класса, с какой-то иллюзией нормального существования, мгновенно разорилась из-за волюнтаризма и легкомыслия отца, который играл, делал долги, шел на сомнительные мероприятия, и отец угодил в долговую тюрьму, а он сам отправился на фабрику ваксы.
Он стал жертвой одной из величайших проблем Англии 19 века именно жертвой эксплуатации детей Какие условия труда? Ужасные. Это очень вредное, смертельно опасное производство. Кстати, его устроили родственники на эту работу.
А он был впечатлительным, ужасно амбициозным ребенком. И для него, конечно, это была и травма, и моральная пытка. Он это все испытывал очень тяжело.
И это было для него ударом по здоровью, он был очень хрупким, болезненным ребенком. В общем, он был на грани. Чудом спасся он из этой фабрики, пошел в школу.
И из страшной нищеты, из самого низа он вылез через журналистику, через стенографию. Представляете, он был одним из самых выдающихся стенографов Англии. И так получилось, что он своим детством получил право представительствовать за бедных, за умирающих, мерзнущих, глотающих эту сажу.
Он стал представителем всех бедных, всех, кто мерзнет, всех, кто голодает. Он взял на себя такую миссию и взял ее не как парламентский оратор, не как человек, причастный к власти. Диккенс никогда нигде не состоял и государство вообще не любил и сторонился, он все эти функции выполнял только как писатель.
Представляете, из статьи о детском труде и из гениальной коммерческой идеи, что можно получить большие деньги за рождественскую историю. Из этих двух идей рождается этот гениальный проект. И заметим, что детского труда в рождественской песне нет. Но он сам сказал, написал заказчику, что это будет удар 20-кратный усиленный удар молота? Нет, сказал склонный гиперболом Диккенс.
Нет, это в 20 тысяч раз усиленный удар. Но эта гипербола, мне кажется, оправдалась. Начал я с того, что сказал, что Диккенс не был просто социальным реформатором, он не был просто оратором, он воспользовался двумя самыми сильными сильными орудиями 19 века: первое это творческое воображение, второе это проповедничество. Он использовал литературу как проповеднический рупор, потому что Диккенс один из самых выдающихся христианских писателей Европы 20 века. И это было отмечено никем иным как Достоевским. Достоевский назвал Диккенса самым выдающимся христианским писателем XIX века.
И переходим от пролога уже к самой повести и к ее чудесам первого порядка. Давайте сделаем так, мы разделим анализ этой повести на строфы, так же, как сама повесть разделяется на строфы. Помните, в повести пять строф, пять частей. И мы тоже наш анализ разделим на строфы.
Каждая строфа – это то или иное чудо. Итак, первая строфа и первое чудо – это совершенно удивительный синтез, казалось бы, несоединимого. Итак, первое – это в высшей степени мрачное произведение. Мы видим голодных детей, мы видим ужасную британскую погоду: пронизывающий, страшный холод, сырой, с туманом, нездоровый, болезненный.
В Диккенсовских произведениях этот климат требует от человека солидарного сопротивления, поддержки. Человеку нельзя оставаться один на один с природой в этих городах и пригородах. И вот этот ужас холода, голода, эксплуатации, отчуждения, все это чувствуется у Диккенса. Итак, это очень мрачное произведение, и это очень веселое произведение. Это одновременно и очень мрачное, и очень веселое произведение.
Потому что тут на каждом шагу юмор. Оно брызжет юмором, радостью, и, как замечательно отметил Честертон, биограф и поклонник Диккенса, можно сказать, христианский защитник христианского писателя, что с самого начала даже мрачные картины как бы чреваты юмором, и в них есть потенциал веселья, и мы чувствуем, что будет поворот, что будет преодоление. Это очень мрачное и это очень веселое, радостное произведение одновременно.
И это не только в динамике проявляется: сначала мрачное, потом радостное. В этом нет ничего удивительного. А в синхронии на одной и той же странице рядом ручка дверная, которая превращается в компаньона Марли. Это смешно, это весело, это карнавально.
Итак, веселое и одновременно мрачное. И это переплетается, пока не преодолевается апофеозом. Это раз.
Во-вторых, как заметил тот же Честертон, это одновременно языческий праздник и христианский.
Удивительно, как это сочетается. Что делают герои Диккенса? Чем они занимаются? Они едят! Это Рождество, где едят в узком домашнем кругу. Вот эта самая индейка и курица, это по-разному было, индейка отныне становится главной, разумеется, героиней Рождества после Диккенса.
Это то, что каждый, пусть и бедняк, тащит в свой дом, чтобы вокруг этой индейки, которую они, может быть, целый год не видели и даже забыли, как она выглядит, чтобы вокруг этого пиршества образовать семейный круг. То есть еда оказывается чрезвычайно важным моментом.
Он придал этому новую сакральность, где языческие инстинкты, рудименты, остатки соединил с христианской этикой. Это новый синтез христианства и язычества. Дело в том, что ничего в этом страшного нет, в этом синтезе. Язычество нам присуще, никуда мы от него не денемся.
И все эти языческие ритуалы, они, конечно, остаются в нашем быту. Прежде всего, что такое язычество? Язычество – это как бы заклинание быта. Давайте есть индейку, чтобы и дальше в течение года с голоду не помереть, чтобы была полная чаша. Это не христианская идея, это языческая идея.
И как бы переплести это с высшей этикой, одно вложить в другое – это поразительная идея Диккенса, который вообще не стеснялся этой еды. Он подробно описывает, что каждый член семейства вкусил. Сколько отрезали, как брызнул сок. Первое блюдо, второе блюдо.
Описывает в одном семействе, в другом семействе. И, наконец, апофеозом является чудесное открытие Скруджа, что великая радость найти самую жирную индейку, индейку, которая непредставима в бедном доме, индейку как гиперболу индейки, ее заказать! И вдруг вывалить ее перед ошеломленными бедняками, что-то небывалое и что-то неописуемое.
Скажем, к примеру, что итальянское или испанское Рождество, они ритуальные очень, все расписано. А здесь гурьба детей, гомон, гвалт, хаос, но домашний хаос. Какой-то естественный шум, а не стихия благоговения.
Христос пришел в мир, как на юге. Практически в этом произведении нет благоговения. Мол тише. Христос родился. Нет этого. Шумят, галдят, орут, смеются, пляшут, бесконечно пляшут. Вот эта языческая пляска, ноги давят друг другу. И, как всегда у Диккенса, масса недоразумений.
Тот наступил на этого, сбил того, дети осыпали полностью кого-то из гостей и прочее. Это тоже синтез языческого и христианского совершенно удивительный.
И, наконец, я бы сказал, это синтез, третий чудесный синтез, это маленького замкнутого мирка: «Мой дом, моя крепость».
Действительно, английская погода и социальные условия требуют от каждого немножко отгородиться и британскому туману противопоставить свет окон. Замкнутое пространство, теплое, в тесном кругу – это проявление особой солидарности малой группы семейной, враждебному и угрожающему миру. Вот узкое домашнее Рождество, не площадное, не коллективное, а малое – только семья и ближайшие родственники или друзья семьи. Вот тот тип Рождества, который канонизировал Диккенс.
Это с одной стороны, а с другой стороны, масштаб, этот пролет над далекими областями Британии, мрачные пропасти Земли, этот дух нынешнего Рождества связывает далекое и близкое. Общенациональный масштаб, с масштабом маленькой хижины, может быть и ветхой, но где собирается тесный круг.
Вот пример соединения прежде несоединимого, который сотворяет Диккенс в «Рождественской песне». Итак, это первая строфа.
Вторая строфа требует от нас понимания изначальных условий, состояния мира, в который нас втягивает Диккенс. Я об этом уже сказал, давайте заострим.
Итак, в изначальной ситуации рождественской песни очень важны два обстоятельства. Первое – это социальный разлом. Социальный разлом катастрофический. И это очень важно в изображении этого разлома, что Диккенс вообще не верил в революции, даже не очень верил в реформу.
Он, который так повлиял на законодательство, так повлиял на условия разных институций, не верил. Он не верил в сами институции. Он не верил в государство. Он не верил также в реформаторов и революционеров, которые могут все изменить.
И если мы внимательно читаем “Рождественскую песнь”, мы видим, что никакого планомерного государственного изменения или изменения бунтом снизу невозможно. И мы видим фундаментальный разлом между богатыми и бедными. Между теми, кому гарантирован избыток, и теми, у кого нет самого элементарного. Мы видим трущобы, которые не устранить.
Нет перспективы прогресса у Диккенса. У него нет идеи, что сегодня трущобы есть, а завтра их не будет. У Диккенса может быть чрезвычайно счастливая концовка, как обычно у него и бывает, но никакой идеи прогресса у него нет.
Так что вот бедняки живут в страшных условиях. Сможет государство устранить это? Диккенс считает, что нет, что это болезнь страны, это болезнь цивилизации.
Он говорит, что эта болезнь не может быть вылечена государством или обществом. Нет, нет. Вот такие ужасные явления жизни Диккенс показывает как систематические, тотальные, как присущие. И оттого становится особенно страшно потому что это и есть состояние мира. Теперь перейдем к обсуждению персонажей. Поговорим про Скруджа.
В чем его беда? Скрудж, мы уже в первой истории видим, когда дух прошедшего Рождества перемещает Скруджа в детство, мы видим, что он одарен всеми дарами.
Кроме ума и сметки, которая была ему свойственна в высшей степени. Он не просто так сделал деньги. У него была любящая душа, у него были духовные порывы. Он был и нежным, и любящим.
Все было у него. Что же с ним произошло? С ним произошли две вещи. Самая примитивная и очевидная вещь, он поддался магии денег. Но почему он поддался и как? Дело в том, что столкнувшись с холодом мира, это с самого начала произошло, ведь он же в этой ужасной школе, холодной, отчужденной школе-пансионате, он один.
Все разъехались на Рождество, его не забирают. И хотя его забрали, в конце концов, но сколько же он натерпелся прежде.
Он столкнулся с этим холодом мира и получил травму этого мира. И вот, когда пришел черед испытаний, когда и детство, и первая юность прошли с их порывами, как преодолеть этот холод мира? И есть универсальная стихия, которая позволяет защититься от мира. А защититься лучше всего как? Лучше защита – это нападение, это уничтожение.
Обрести некую власть абстрактную, но несомненную власть, которую дают деньги. Деньги - это независимость деньги, это дистанция, и не просто дистанция горизонтальная, а вертикальная: “Я стою над и не трогайте меня. Я сам по себе. Не подходите ко мне. У меня есть защита.”
Это деньги. Он увидел огромную силу денег. Убедительность денег. Деньги – это аргумент в этом холодном мире.
И он попался. И мы видим, что Скрудж служит деньгам, он их раб.
При это очень важно обозначить, что он не ворует. Махинаций никаких. Он абсолютно законопослушен.
“Я делаю все, что требует от меня общество. Я плачу налоги”, - говорит он. “Что вы ко мне пристали? Если кто-то беден, значит плохо трудился. Это он сам виноват. Пускай сам разбирается каждый со своими делами”, - вот что он говорит.
Он не преступник. Он черствый Мы знаем уже вскоре, когда дух прошедшего Рождества нам кое-что открыл, мы знаем, что он черствый, но только поверхностно черствый человек, хотя эта поверхностная черствость может его погубить.
Он выводит закон холода, Он считает это знанием, он считает это мудростью. одним словом он попался не только на магию денег, но и на магию британской философии общественного блага в кавычках. Общественное благо - это мощь власть имущих. Это государство - не благо для последнего нищего, его нужно как-то причесать утилизировать к делу какому-то, может быть, отнести. И он что говорит? У нас есть тюрьмы и работные дома, говорит. Пожалуйста, вот проблемы нищих решаются с помощью институций.
Есть институция, я оплачиваю ее налогами. Вот что он говорит, Скрудж. Итак, он. попался на двойную магию.
Магию идеи, которая, конечно, идет от дьявола в конечном счете. По Диккенсу. Это и есть дьявольский крючок. И магия денег тоже идет от дьявола.
Это болезнь свойственна ситуации развития, ситуации индустриализации, новых производств. Это ситуация отчуждения на всех уровнях. Мы видим, что обществу, миру грозит отчуждение.
Контора. Вот работодатель, вот клерк. Между ними что? Отчуждение. Я себе даже угля не беру. Мерзни. Видишь, как я от зари до зари над книгами конторскими корплю. Переписывай. И ни на минуту тебе нельзя опоздать.
Это отчуждение между работодателем и наемным работником. И отчуждение всегда чревато войной, душегубством. Дальше. Биржевикам нет дела того, что происходит в обществе. Они отгорожены, отчуждены биржей от мира и общества. Дальше. Еще одно отчуждение – это отчуждение слуг от тех, кому они служат.
Мы видим, когда дух будущего Рождества показывает возможную ужасную перспективу, как Скруджа обворовывают, как прачка – это та, кто ворует белье, курьер – тот, кто прикарманивает белье. Собственность и деньги. Мы видим, как все, кто служит отчужденному человеку, отчуждают его собственность. Итак, во что превращаются те, кто служит? Они превращаются в крыс.
Они превращаются в мародеров. Они только и ждут, чтобы урвать кусок. Это опять отчуждение. Мы видим отчуждение в семье.
Сначала отец отчуждал маленького Скруджа, теперь Скрудж отчуждает племянника. Мы видим, что та общность, которая возможна между людьми, она разрывается, что есть постоянная опасность разрыва, и, наконец, мы видим отчуждение в самом человеке. Человек отчуждает самого себя. Скрудж себя отчуждает от всего: от наслаждения, от веселья. Он как бы отрицает, скажем так, радостную сторону бытия, утверждая, что ее нет.
Есть только гарантии, есть только статус, есть только успех совершенно абстрактный, а человечности нет, и он отчуждает в себе человечность. И мы видим как он старательно это делает. Это его позиция.
Дома у него холодно и неуютно. Вещи против Скруджа. Он и их отчуждает, он с ними раздружился, они против него, и совершенно естественно, если так будет продолжаться, вещи убегут от него, как в нашем знаменитом стихотворении Федорино Горе. Они попадут к этому демону, который замыкает пищевую цепочку.
Скрудж не замыкает пищевую цепочку, нет, ее замыкает старьевщик в этой трущобе. Он последний. Он в том аду, куда попадают все отчужденные вещи.
Посмотрите, как живут вещи и вещный мир в домах тех бедняков, которые любят друг друга. какая трепетность в каждом элементе домашнего быта. Этот стульчик какой-нибудь, понимаете? Этот ножик, которым режут индейку. Ну и, конечно, каждый из продуктов питания, который на столе.
Вещи могут быть величайшими друзьями человека. Они могут быть одухотворенными. Но это если преодолеть отчуждение.
Следующая строфа наша - это преодоление отчуждения.
А как его преодолеть? Как вообще добиться перемен? За счет чего Диккенс так эффективен в своих реформах? Он обращается просто к читателям, к их сердцам, к каждому из них доверительно, как к единственному другу и говорит «наивно». Спросите свое сердце, чего оно хочет, чего оно алчет. Потому что вы, прежде всего, вы отчуждены от собственного сердца.
Человек одарен от природы чрезвычайными дарами. Ну, как не вспомнить об этом? Давайте вспомним, и, конечно, и тут вступает в этой строфе дух рождества. Рождество это тот праздник который просто напоминает нам о дарах. Прежде всего у Диккенса - это праздник даров, Христос пришел как провозвестник новой общности, он пришел сказать, что человек должен прилепиться к человеку, что люди должны составить особого рода группу, что люди должны особенным образом сообщаться друг с другом, человек живет потому что у него есть жизнь: ее миссии и дар, ее назначение, вектор, какой-то шанс в этой короткой жизни сделать одно доброе дело по отношению к другому. Второе, третье, чем больше, тем лучше.
Это же величайшее поприще. Вот что сказал Христос. Жизнь – это поприще в интенции к другому. Жизнь – это поприще, где ты можешь сделать добро многим, хотя бы одному, хотя бы двум, хотя бы трем, чем больше, тем лучше, но и один хорошо.
Делай. Какой это великий дар, какая возможность, а Диккенс добавляет: какая радость, какое чудо, какой фейерверк, какое веселье, какая пляска. Почему так пляшут, так едят, так смеются, так орут в хороших домах у Диккенса? Потому что в стихии добра, приязни, интенции друг к другу становятся сильнее. Не просто хорошо, не просто счастливо и радостно, но это единственный способ сопротивляться холоду мира и смерти.
Ведь вокруг нас мрак. Ведь мрак, если мы не противопоставим мраку, огонь человечества, который указал нам Христос, то что же мы будем делать в этом мире? Он нас сожрет. Нам не останется ничего тогда. Это единственная пища наша.
И когда такая пища есть, пища добра, приязни, интенции к другому, тогда мы будем пожирать нашу индейку с удвоенной энергией. Потому что у него все, что происходит, танцы, крик, еда, питье – это не еда за себя. Это еда вместе.
Каждый из бедняков съел по маленькому кусочку индейки и еще более маленькому кусочку пудинга. Но он съел не один кусочек. Если восемь человек сидит за столом, каждый съел восемь кусочков, потому что он ест свой и остальные семь. Он ест свой, радуясь за себя, но гораздо больше радует за то, что едят другие.
Представляете, что такое коллективная трапеза? Это умноженное удовольствие кусочка. И тогда можно насытиться маленьким кусочком, если ты радуешься, другим маленьким кусочкам, доставшимся твоим родственникам, всем, кто сидит за столом. Это же такой дар. Дар кумулятивного эффекта души-сердец.
Как жил мир до христианской великой революции сердца? Он жил, деля мир на своих и чужих. Свои, ну, они свои, конечно. Уж со своими-то мне хорошо, но рядом чужие, и я их знать не хочу. И с ними можно делать все, что угодно.
“Да нет, нет чужих-то”, - говорит Христос. “Все свои!”
Человечество – это круг. Человечество – это семья. И Христос научил человечество новой семейственности. Вот какой дар дал Христос.
И мы в этот праздник вспоминаем и празднуем этот дар. Что Диккенс проповедует через проповедь Рождества? Он проповедует семейный праздник, праздник великого семейного чуда, а именно направленности к другому, радости за другого, интенции к другому и распространяет этот семейный праздник на все более и более широкие сферы. Как бы семейный круг расширяется, расширяется от одного очага к другому, уже два очага к третьему, три очага, тут уже те, кто не могут греться у очага, почему не помочь им. И вот, собственно говоря, Эти ужасные призраки, которые так пугают Скруджа, это величайший дар.
Диккенс показывает холод, отчуждение универсальное, пронизывающее все. Мир может на грани. И все от тебя зависит. От тебя в первую очередь.
Ты богат. Какие возможности у тебя есть? Сколько радости ты можешь доставить себе и всем. И вот тогда, когда все это соединилось, прошедшее, настоящее, будущее, великие возможности, великие опасности, когда все это открылось, как дар Скруджу, конечно, ведь за Скруджем стоит любой читатель, каждого читателя можно уличить в какой-то скруджести.
Скрудж переводится как сжатие, в тебе тоже есть что-то сжатое и ты тоже имеешь за собой этот грех. В каждом это есть потенциал, но в каждом есть это сжатие скруджа.
Но посмотрите в себя. Такая проповедь, обращенная к каждому, рождественское резонирующее, праздничное.
Итак. величайший дар - не организованный государством. Благотворительность - это прежде всего благотворительность сердца.
А рождество это удар колокола, который пробуждает душу и говорит: “Ну, какое же это величайшее счастье и дар жить вместе и делать добро, как дышать.”
Это можно вспомнить, можно проснуться, потому что Скрудж на самом деле как спит, он в оцепенении, в этом холодном оцепенении,и он, наконец, очнулся.
И вдруг этот очнувшийся, возрожденный Скрудж, который видит, что полог его кровати на месте и кольца на месте… И вместо того чтобы каяться, говорить я все замолю, тут же на колени, например, грохнуться, рыдать.
А он смеется, он радуется, он становится мальчишкой, он прыгает, он бежит быстрее. Неужели я могу делать добро, неужели я могу все исправить? И можно помочь мальчику Тому. Этот мальчик - это драгоценное существо, понимаете, это свеча, это величайший огонь любви, который едва-едва горит, его надо сохранить, эту жизнь надо продлить. Каждый год продленной жизни – это невероятное чудо, потому что от него исходит радиус света, и Скрудж бежит спасать, быстрее, вприпрыжку. Тут же он… Он показывает, как можно жонглировать добром. Он одним махом осчастливил и кучера-курьера, и мальчишку, дав ему на чай, и прислав огромную эту индейку на стол клерку, которого невероятно запугал до этого.
И вот Скрудж, превратившийся на старости лет в постоянно прыгающего, поющего мальчишку, летит, быстрее летит. Каждый его добрый шаг есть игра, веселье, детскость.
Так вот, я говорил о том, что его спас племянник. Чем? Не увещеваниями, не проповедями, а смехом. Вот эта поразительная щедрость писательская Диккенса, изобретательность, дала нам величайший парадокс. Как реагирует племянник на, ну, прямо скажем, на поступки и жесты Скруджи, которые граничат со злодейством.
Ему смешно. «Ну как?» Как не принимать святки? Как это не любить Рождество? Это так смешно, это глупо. Он такой чудак. Он чудаковатый дядюшка.
Он превращается в чудаковатого дядюшку. Этим смехом, весельем, этими розыгрышами, изображением Скруджа. Они ведь смеются над ним, разыгрывая сценки с ним. Они просто спасают Скруджа, они дают ему шанс.
Вот он святой, сакральный смех стихия преображающего смеха, смех как любовь как шанс
Вот какие возможности есть у человека и, конечно, на этом пути сильнейшая сцена это встреченный добродушный джентльмен, который собирает деньги на благотворительность. И как в него вцепился Скрудж, как он прошептал сумму, изумив его. Оказывается, деньги, те же самые деньги, проклятые, несчастные, такая великолепная штука, такой праздник, такой фейерверк, ты просто можешь раз, и сделать кого-то счастливым! Боже, какое чудо! Это же представить себе с затаённой улыбкой, как будут радоваться люди. И эта радость возвращается тебе бумерангом. Она твоя радость. Вот финальная сцена рождественской песни, чрезвычайно мощная.
Я хочу сказать в заключении моей торжественной речи, посвященной нашему празднику, что это убедительно. Я не вижу никакой наивности здесь. А если наивность есть, то она прием. Как легко это сделать на самом деле.
Ну только поверни хрусталик глаза, поверни колесо сознания. Ну не будь идиотом, в конце концов. Какой же он идиот, чудак. Какой же он просто глупый оказывается.
Недаром же племянник смеялся. Он в инерции своего эгоизма. Ну, сбрось ты ее. Двойная, тройная, удесетеленная радость будет. Прежде всего, я тебе обещаю, а потом только общественное благо. И думать о нем даже не надо. Диккенс – гениальный реформатор.
Он не говорит нам, думайте об общественном благе. Общественное благо – это абстракция. Нет, поймай нищего и дай ему денег. Поймай благотворителя и дай ему денег.
Приди к племяннику, сделай конкретное доброе дело. Это энергия, это тепло. Не надо никакого общественного блага, как идеи. Глупости.
Делай добро конкретно, сейчас, здесь. Вот что говорит Диккенс. Если вы начнете это делать, благо как-нибудь придет. Не ваше дело.
Ваше дело – конкретные дела. Мое дело сегодня было поделиться с вами лекцией. Спасибо. Всех с Новым годом и Рождеством.
Покайтесь, грешники. Шучу."